А вот что действительно пугало британских государственных деятелей при рассмотрении возможных вариантов развития событий, так это риск, что Советская Россия постоит в стороне, наблюдая, как европейские державы рвут друг друга на части. «Если война неизбежна, необходимо попытаться вовлечь в нее Советский Союз, иначе в конце войны, когда Британия и Германия будут лежать в руинах, Советский Союз, сохранивший свою армию, добьется господства в Европе»{39}. Это был еще один вариант политики водопроводного крана, который можно открывать и закрывать по желанию (Великобритании). А если бы советские лидеры не проявили должной покладистости и отказались от предлагаемой им роли? Британцев снова и снова предупреждали, что Россия и Германия могут прийти к какому-то соглашению или, по крайней мере, что Россия может отсидеться в безопасности, когда остальная Европа попадет в переделку. Их предупреждал их собственный посол в Москве Уильям Сидс, их предупреждал Даладье; косвенно их предупреждал даже Геринг, которому не нравилась потенциально просоветская линия в германской внешней политике. Чемберлен, Галифакс и министерство иностранных дел были непоколебимы. Они снова и снова отказывались прислушиваться к этим предупреждениям, называя их «по природе своей неправдоподобными»{40}. Неужели британцы не видели, что, вступив в союз с Польшей, они уже взяли на себя обязательство защищать Советскую Россию с оружием в руках? Как же они могли считать советскую помощь чем-то иным, кроме как не отягощенным обязательствами преимуществом? На эти вопросы невозможно дать разумного ответа. Если Британия в 1939 г. всерьез стремилась к союзу с Советской Россией, переговоры об этом были ее самой некомпетентной дипломатической операцией с того момента, как лорд Норт потерял американские колонии. И все-таки некомпетентность – возможно, слишком простое объяснение. Британцы не справились со стоявшей перед ними сложнейшей задачей – разработать политику для мировой державы, которая желает отвернуться от Европы и в то же время вынуждена играть ведущую роль в европейских делах. Они раздавали гарантии странам Восточной Европы и планировали создание военных союзов. При этом они хотели добиться мира в Европе и мирной перекройки границ за счет тех самых государств, которым давали гарантии. Они не доверяли ни Гитлеру, ни Сталину, но стремились к миру с одним и союзу с другим. Неудивительно, что они потерпели неудачу по всем направлениям.
Путаницу усиливали расхождения во взглядах отдельных британских политиков. Чемберлен никогда не желал сотрудничества с Советской Россией иначе как на невыполнимых условиях. Его тащил за собой Галифакс, которого, вопреки его собственному скепсису, тащило за собой министерство иностранных дел. Даже карьерные дипломаты скорее не доверяли Гитлеру, чем доверяли Сталину; они охотно отмечали опасности союза с Советской Россией, но редко видели его преимущества. Если бы не постоянное давление в палате общин и со стороны общественного мнения, никаких шагов к союзу с Россией не было бы сделано вообще; министры уступали такому давлению не столько потому, что считали это правильным, сколько потому, что не могли предложить никакой альтернативы. Однако общественное мнение не было монолитным. Призывы к союзу с Советской Россией звучали громко, но враждебность к ней, пусть не такая открытая, была, пожалуй, сильнее – особенно среди рядовых парламентариев от Консервативной партии. Когда эта затея окончательно провалилась, очень многие испытали облегчение – на самом деле именно в этот момент исчезло некое психологическое препятствие к началу войны. Логичным результатом британской политики, если что-то такое вообще можно вообразить, стал советский нейтралитет, однако, когда этот результат предсказуемым образом был достигнут, британцы пришли в крайнее возмущение.