Британские лидеры стремились к сохранению мира в Европе, а не к победе в войне. Их политика определялась моралью, а не стратегическими расчетами. Но и мораль эта имела свои пределы. Они считали вескими претензии Германии к версальскому урегулированию, но им и в голову не приходило, что Советская Россия может не испытывать особого желания сохранять сложившееся в Восточной Европе положение, возникшее, по сути, на основе двух унизительных для нее договоров: Брестского и Рижского. Их раздражали сомнения России в отношении поддержки «мирного фронта», но любые намеки на готовность России вступить в войну против Германии пугали их сильнее. Они бы предпочли, чтобы российская помощь поступала и прекращалась по желанию, как вода из крана, открывать и закрывать который могли бы только они сами и, быть может, еще поляки. Галифакс так объяснял свою позицию румынскому министру иностранных дел Григоре Гафенку: «Желательно не отдалять Россию, но постоянно держать ее в напряжении»{38}. Советские государственные деятели подозревали англичан в том, что те планируют втянуть Россию в войну с Германией, сохранив при этом нейтралитет; это обвинение повторяют и советские историки. Это неверное понимание британской позиции. Британцы вообще не хотели войны: ни своей войны с Германией, ни ее – с Россией. С их точки зрения, исход всеобщей войны в Европе был бы катастрофическим. Ведь победит в ней либо Германия, либо Россия, а это в любом случае если не подорвет, то ослабит положение Великобритании как великой державы. Англо-польский союз был до странности уместным, так как обе эти страны извлекли выгоду из чрезвычайных обстоятельств окончания Первой мировой войны, в которой потерпели поражение и Германия, и Россия. Польша была обязана этим обстоятельствам своей иллюзорной независимостью, Великобритания – величием и авторитетом, пусть и не настолько иллюзорными, но такими, поддержание которых не требовало особых усилий. Обе страны хотели, чтобы мир оставался таким, каким он стал в 1919 г. Польша отказывалась идти на поводу как у Германии, так и у Советской России. Англичане не допускали и мысли о решительной победе какой-то одной из этих держав. Перспектива завоевания большевиками Восточной Европы претила большинству англичан. В этом смысле подозрения советской стороны были оправданными. Однако такой вариант развития событий представлялся маловероятным. Британцы ожидали победы немцев, если те будут воевать против одной только России, и эта мысль, хотя, наверное, и казалась им менее неприятной, вызывала еще бóльшую тревогу. Распространив свою власть в Европе от Рейна до Урала, Германия, по мнению британцев, немедленно обратит оружие против Британской и Французской империй. Поэтому, когда советские руководители обвиняли британцев в том, что те якобы планируют стравить Германию с Россией, они льстили себе в двух отношениях. Во-первых, британцев слишком мало беспокоила «красная угроза», чтобы желать ее уничтожения в ходе войны; во-вторых, они были убеждены, что победа немцев окажется слишком легкой и слишком опасной для Британии.