Были тут и другие причины для расхождений. Несмотря на то что советские руководители, в отличие от Гитлера, не чувствовали жгучего желания разрушить сложившееся положение вещей, ни любви к нему, ни энтузиазма по его поводу они не испытывали; предложение приложить усилия для его сохранения впервые заставило их осознать, как сильно оно им не нравится. Они вообще не хотели ничего делать, но если бы они и взаправду взялись за дело – особенно если бы они вступили в войну, – то уж точно не для того, чтобы защитить итоги Рижского и Брестского договоров. Советская Россия хотела бы вернуться в мировую политику только в качестве великой державы, равной Великобритании и доминирующей в Восточной Европе. Кроме того, стороны расходились в оценке сил друг друга. Британцы полагали, что в случае войны с Германией Советская Россия потерпит сокрушительное поражение. Поэтому они были почти настолько же заинтересованы в предотвращении войны между Германией и Советской Россией, как и в предотвращении войны между Германией и Великобританией. Русские исходили из того, что Великобритания и Франция смогут удержать свои оборонительные рубежи и тогда война на западе взаимно истощит обе стороны. Таким образом, если всеобщего мира добиться не удавалось, русские могли рискнуть и поставить на войну, а британцы – нет. Если бы британцам не удалось умиротворить Гитлера, им пришлось бы ему противостоять; зато русские в таком случае были вольны выбирать между войной и миром – или так им казалось. Советская свобода выбора сохранялась и в более формальном смысле. Заключив союз с Польшей, Британия уже взяла на себя обязательство сопротивляться. Русских же нужно было в этом убеждать, и вряд ли их могла убедить высокомерная рассеянность британцев, не говоря уже о том упрямстве, с которым поляки отказывались даже думать о советской помощи. При перечислении всех этих разногласий кажется, что переговоры были обречены с самого первого дня. Похоже, однако, что ни одна из сторон не осознавала этого ни в их начале, ни, быть может, до самого конца. Русские полагали, что западные державы отчаянно желают их помощи, как это, собственно, и должно было быть. Британцы твердо рассчитывали на идеологическую несовместимость фашизма и коммунизма, полагая, будто советскому правительству можно польстить любым намеком на внимание.
Рисунок расхождений определился изначально. Сразу же после оккупации немцами Праги советское правительство предложило провести конференцию мирных держав. Британцы отклонили эту идею как «преждевременную» – любимое их словечко. Вместо этого они принялись раздавать гарантии государствам, которым якобы угрожала опасность. Этим бы британское правительство и удовольствовалось, если бы его оставили в покое. Но в покое его не оставили. Его подвергали нападкам в палате общин. Его переполошили известием, что Франция хочет заключить с Советской Россией пакт о взаимопомощи. Это был французский ответ на британское поведение в вопросе о гарантиях Польше. Британцам угрожала опасность против воли быть втянутыми в союз с Советской Россией, подобно тому как французы, вопреки их воле, были вынуждены гарантировать независимость Польши. Чтобы оградить себя от этой опасности, британцам пришлось проявить инициативу: переговоры с Советской Россией во многом были направлены на предотвращение прямого союза, к которому стремились французы. 15 апреля британское правительство нехотя обратилось к Москве: оно хотело получить заверения, что в случае нападения на кого-либо из соседей России «помощь советского правительства, если она будет желательна, будет оказана таким образом, какой будет признан наиболее удобным». Здесь несколько в иных формулировках изложен тот же принцип односторонности из Чехословацко-советского пакта, который в 1938 г. сковывал действия советского руководства. Тогда Советская Россия могла действовать только в том случае, если первой в дело вступит Франция; теперь же она должна была действовать только в том случае, если Польша, Румыния или какая-нибудь из прибалтийских стран соблаговолит попросить о помощи. Если в 1938 г. СССР, возможно, рад был предлогу ничего не предпринимать, то спустя полгода его отношение поменялось{42}. По мере обрушения «санитарного кордона» советские лидеры начали ощущать себя на переднем краю конфликта. Их не заботило сохранение Польши или моральное превосходство перед Гитлером. Они хотели заручиться конкретной и однозначной военной поддержкой западных держав на случай нападения Гитлера на Россию – либо через Польшу, либо более прямым путем.