Получив ответ Литвинова, британцы суетились две недели. Они поинтересовались у Польши и Румынии, какое соглашение эти две страны позволят им заключить с Советской Россией. Те сказали, что Британия вольна заключать любые соглашения, какие только пожелает, лишь бы они не затрагивали Польшу и Румынию. Британцы попытались воспользоваться дипломатической смекалкой французов. Увы, Бонне их подвел. «В пылу беседы» он сообщил советскому послу, что Франция предпочла бы заключить пакт о взаимопомощи. И тем не менее британцы стояли на своем с упорством, достойным лучшего применения. 8 мая они вышли с предложением, чтобы советское правительство, принимая во внимание британские гарантии Польше и Румынии, «обязалось бы, в случае вовлечения Великобритании и Франции в военные действия во исполнение принятых ими обязательств, оказать немедленно содействие, если оно будет желательным, причем род и условия, в которых представлялось бы это содействие, служили бы предметом соглашения». Перед нами снова концепция крана, открываемого и закрываемого, «если оно будет желательным» Британии, но неподконтрольного России. Церемония вручения памятной записки с этим предложением стала дебютом Молотова на посту наркома иностранных дел и вряд ли способствовала укреплению взаимного доверия. Хотя Молотов и утверждал, что советская политика не поменялась, изменилась сама атмосфера. Никаких больше добродушных комментариев Литвинова, никаких ухмылок и легкомысленных шуток при упоминании Бека и других поляков. Вместо этого – «бесконечные вопросы»; британскому послу «приходилось туго». 14 мая Молотов официально отклонил британское предложение и потребовал «взаимности»: заключения пакта о взаимопомощи, гарантирования безопасности всех восточноевропейских государств, хотят они того или нет, и подписания «конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах помощи, оказываемой друг другу».
На этот раз британские министры едва не сдались в отчаянии – а может, из принципа. Непонятно, почему они решили попробовать еще раз. Конечно, их продолжали критиковать в палате общин. 19 мая Ллойд Джордж говорил: «Уже несколько месяцев мы заглядываем в зубы этому могучему дареному коню… Почему бы нам, не теряя времени, не принять решение, что по отношению к России мы должны прийти к тем же условиям, к каким мы пришли с Францией?»{45} Подобные доводы при всей их логичности не действовали на Чемберлена и рядовых депутатов-консерваторов. Скорее наоборот. Неприязнь к Германии, вызванная оккупацией Праги, поутихла, а привычная враждебность к Советской России, наоборот, нарастала, особенно когда снисходительная просьба британцев о помощи отчего-то не произвела впечатления на советских руководителей. Советское «упрямство» затмило гитлеровскую агрессивность. С другой стороны, проблемы никуда не делись. Вероятно, решающим фактором, подтолкнувшим Британию к действиям, стали недовольство и жалобы французов. На французов взвалили ответственность перед Польшей, но британская щепетильность не давала им заручиться советской поддержкой. В довершение всех бед поляки настойчиво пытались расширить и модернизировать обязательства союзников. Они требовали, чтобы Франция взяла на себя конкретные гарантии в отношении Данцига, от которых Британия пока уклонялась; кроме того, они вполне оправданно просили наконец подкрепить давно заключенный союз военным соглашением. По первому пункту Даладье и Бонне устояли: даже в большей степени, чем британцы, они считали возвращение Данцига под суверенитет Германии вполне оправданным требованием. По второму пункту они как бы уступили. Даладье поручил Гамелену провести переговоры по военному соглашению, закончившиеся его подписанием 19 мая. Соглашение это оказалось обманкой, поскольку должно было вступить в силу только после достижения политического соглашения, а работа над ним затягивалась. Гипотетические посулы французов и сами по себе были с изъяном. Гамелен пообещал, что в случае, если Германия нападет на Польшу, «основная часть» французских сил перейдет в наступление. Поляки понимали слова про «основную часть» как касающиеся всей французской армии целиком, то есть как обещание французского генерального наступления; Гамелен же – во всяком случае, по его собственным словам – имел в виду только те силы, что будут в тот момент находиться на линии Мажино, то есть обещал всего лишь приграничную операцию.