Странно, что поляки удовольствовались столь малым. Но, переполненные иллюзиями на свой счет, они легко заблуждались и в отношении других; а может, они не предполагали, что дело дойдет до полномасштабного конфликта. Они до последнего не сомневались, что победят в войне нервов. Бонне был в восторге от этой уловки; Даладье, как обычно, стыдился и раздражался по поводу своих поступков. Как раз в этот момент в Париж прибыл Галифакс, направлявшийся в Женеву. Он застал Даладье сердитым на поляков и готовым на резкие движения. Даладье хотел заключить с Советской Россией полномасштабный пакт о взаимопомощи. Когда Галифакс возразил, что тогда Великобритания и Франция вынуждены будут вступить в войну, даже если Германия нападет на Россию при попустительстве или с согласия Польши или Румынии, Даладье ответил: «В таком случае Франция все равно будет втянута в нее Франко-советским пактом, а если это так, то мы [Великобритания] не сможем остаться в стороне»{46}. С британской точки зрения, это была нерадостная перспектива. Меньше всего англичанам хотелось стать третьими в возрожденном франко-русском союзе. Оставался единственный выход: дать принципиальное согласие на заключение пакта о взаимопомощи, а в дальнейшем добиться внесения в него ограничительных оговорок. 24 мая британский кабинет министров одобрил предложенный курс.
Характер переговоров с Москвой изменился. Если раньше британцы вели их самостоятельно, пока французы нетерпеливо ожидали в стороне, то теперь каждый шаг ценой бесконечных проволочек предварительно согласовывался с французами; тем не менее французы поддерживали любые советские возражения. Британцев уламывали на одну уступку за другой. Они принимали почти все советские формулировки, каждый раз с явной неохотой, однако в главном не поддавались. Они отвергали любые определения «косвенной агрессии», которые позволяли Советской России, а не государству, которому эта агрессия угрожала, решать, имела ли она место: помощь прибалтийским странам не должна была навязываться против их воли. Внешне это выглядело как защита независимости малых государств. На самом деле разница лежала глубже: англичане готовы были сотрудничать с Советской Россией, только если нападению подвергнется Польша, которая при этом согласится принять советскую помощь; в любом другом случае русским пришлось бы воевать в одиночку. Трудные, мелочные переговоры тянулись два месяца, с 27 мая по 23 июля. Выбраться из тупика так и не удалось. Тогда Молотов обошел проблему с фланга, предложив приступить к военным переговорам и надеяться, что вопрос о «косвенной агрессии» разрешится сам собой. Французы, которые всегда были готовы принять политические условия СССР в обмен на гарантированное военное сотрудничество, ухватились за это предложение. Британцы в очередной раз неохотно уступили – но по-прежнему не уступали в главном. Более того, с началом военных переговоров они почувствовали, что могут «позволить себе занять более жесткую позицию касательно того единственного пункта, которому всегда приписывали первостепенную важность»{47}. Оказалось, что в более жесткой позиции не будет необходимости. Политические переговоры были приостановлены и всерьез больше не возобновлялись. С таким трудом составленному проекту договора не суждено было добраться до стадии подписания. Британия и Франция неторопливо укомплектовали свои военные миссии, а затем так же неторопливо отправили их в Ленинград морем. Поездом через Германию ехать было, как считалось, невозможно, а ни одного самолета по странной случайности не нашлось. Британцы вели себя так, будто впереди у них вечность. К моменту, когда военные миссии добрались до Москвы, кризис перешел в завершающую фазу.