Что касается более широкого контекста международной политики, то в этой войне нервов и Гитлер, и поляки заняли жесткие позиции. С 26 марта и до самого начала войны Гитлер больше не выдвигал никаких требований относительно Данцига. Ничего удивительного; таков был его обычный метод. Так же он в свое время ожидал предложений от Шушнига касательно Австрии; так же он ждал предложений по Чехословакии – от Бенеша, от Чемберлена и, наконец, от Мюнхенской конференции. Тогда он ждал не напрасно. Понимал ли он, что на этот раз никаких предложения от поляков ожидать не стоит? Судя по документам, да. 3 апреля он распорядился: «Подготовка [к нападению на Польшу] должна осуществляться таким образом, чтобы реализация была возможной в любое время, начиная с 01.09.39»{1}. Однако в директиве, выпущенной неделей позже, разъяснялось, что эти приготовления носят чисто предупредительный характер, на случай, «если Польша изменит свою политику… и займет позицию, создающую угрозу Германии»{2}. При этом 23 мая, выступая перед генералами, он высказывался уже не так сдержанно: «Это будет война. Задача состоит в том, чтобы изолировать Польшу… Это не должно привести к одновременному конфликту с Западом»{3}. Звучит достаточно однозначно. Но реальные планы Гитлера установить не так легко. В 1938 г. он с той же бравадой говорил и о войне с Чехословакией; но тогда он практически наверняка ставил на победу в войне нервов. И теперь подготовка к войне должна была вестись независимо от того, планировал ли он победить военными или дипломатическими средствами. Когда Гитлер общался со своими генералами, он работал на внешний эффект, а не открывал им, что у него на уме. Он знал, что генералы его не любят и ему не доверяют; он знал, что кое-кто из них планировал совершить переворот в сентябре 1938 г.; вероятно, он знал, что они постоянно посылают сигналы тревоги в британское и французское посольства. Он хотел произвести на генералов впечатление и одновременно их напугать. Потому-то 23 мая он говорил не только о войне против Польши, которую, возможно, и в самом деле собирался начать, но еще и о большой войне против западных держав, которая уж точно не входила в его планы. Расчет Гитлера оправдался: не успело совещание 23 мая закончиться, как генералы, начиная с Геринга и ниже, принялись умолять западные державы образумить Польшу, пока еще есть время.
Дальнейшее поведение Гитлера предполагает, что он не настолько твердо определился со своими планами, как утверждал 23 мая. До последней минуты он бился за польское предложение, которого так и не дождался. Может, Гитлер и не рассчитывал, что поляки сами потеряют самообладание; но он ожидал, что западные державы додавят их за него, как они сделали с Бенешем в 1938 г. Он не пытался предугадать, как именно сдадут нервы у западных держав или как именно это повлияет на поляков. Не имело для него большого значения и то, сдадутся ли поляки без войны или же будут разгромлены в изоляции; результат в любом случае будет одинаковым. В главном же – что нервы Запада не выдержат – он не сомневался. Есть также основания полагать, что уже во второй половине лета он стал догадываться, как это произойдет. Он считал, что дело довершит провал англо-франко-советских переговоров. Убежденность Гитлера в провале этих переговоров – самая удивительная черта всей этой удивительной истории. Как он мог быть настолько в этом уверен? Почему он не прилагал особых усилий для сближения с Россией и считал, что русские сами к нему придут? Неужели у него были секретные источники информации, до сих пор не раскрытые историками, – какой-то агент в коридорах Уайтхолла или Кремля, а то и прямой канал связи с самим Сталиным? Было ли это осознанием, что