Неофициальные шведские посредники не могли похвастать особыми результатами своих усилий, хотя один из них, Биргер Далерус, остался на сцене, чтобы сыграть важную роль в финале кризиса. Гельмут Вольтат, один из главных экономических переговорщиков Геринга, перевел контакты на более практический уровень. Вольтат был важной фигурой, обеспечившей Германии экономический контроль над балканскими государствами. Он всегда был готов поговорить о потребности Германии в сырье и нехватке капитала, что вполне соответствовало мировоззрению многих англичан, принимавших современную им доктрину экономических причин войны. С 18 по 21 июля Вольтат находился в Лондоне, где встречался с сэром Хорасом Уилсоном и министром внешней торговли Робертом Хадсоном. Оба они напирали на выгоды, которые ожидают Германию, если та откажется от своей агрессивной позиции и пойдет на сделку с Великобританией. Хадсон соблазнял Вольтата перспективой огромного британского займа – согласно одному из отчетов, речь шла об 1 млрд фунтов, – который поможет Германии преодолеть трудности периода разоружения. Он добавил: «Данциг в мобилизованной Европе – это одно, а Данциг в Европе разоруженной и настроенной на экономическое сотрудничество – совсем другое»{51}. Уилсон предъявил написанный на почтовой бумаге резиденции премьер-министра меморандум, который, что неудивительно, исчез из британских архивов. В нем предлагалось заключить Англо-германский пакт о ненападении и невмешательстве, наряду с соглашением о разоружении, а также сотрудничать во внешней торговле. Подобная договоренность «позволила бы Великобритании избавиться от обязательств по отношению к Польше»{52}. Считается, будто Уилсон был невежественен в вопросах внешней политики. Но никто и никогда не обвинял его в нелояльности своему политическому начальству; невозможно себе представить, что эти предложения были сделаны без ведома или одобрения Чемберлена. Это и неудивительно, потому что они представляли собой программу англо-германского сотрудничества, на которую всегда возлагал свои надежды премьер-министр. Но даже Уилсон четко дал понять, что сначала должно быть выполнено одно условие: спорные вопросы между Германией и Польшей необходимо урегулировать на мирных переговорах.
Британское правительство можно простить за то, что оно продолжало напирать на выгоды, которые получит Германия, если возьмет курс на примирение. Настоящая его ошибка состояла в другом: британцы не смогли четко сформулировать свою собственную позицию на случай, если Гитлер выберет иной курс. Речи Чемберлена и Галифакса большого эффекта не возымели; Гитлер и в прошлом году слышал подобные заявления и знал им цену. Не произвели на него впечатления и затянувшиеся переговоры Британии с Советской Россией. Безотлагательно подписанный союзный договор мог бы его встряхнуть, но три месяца торга лишь укрепили его веру в себя. Невил Гендерсон по-прежнему пребывал в Берлине, и трудно поверить, что его враждебность к полякам прорывалась только в личных письмах домой. В мудрых советах при этом недостатка не было. В начале июля в Англии побывал граф фон Шверин, сотрудник германского военного ведомства. Он откровенно говорил: «Гитлер со словами не считается – только с поступками». Британцам следовало устроить военно-морскую демонстрацию на Балтике, ввести Черчилля в кабинет министров, направить во Францию ударную авиационную группу{53}. Эти советы проигнорировали. Люди не могут изменить свою природу, как бы они ни меняли свою риторику. Британские государственные деятели пытались найти компромисс между твердостью и соглашательством и, будучи теми, кем они были, разумеется, отыскали неверный.