Разоружение Германии ставило тот же вопрос. Это положение договора имело своей целью гарантии безопасности, и ничто другое, несмотря на оговорку, что оно призвано сделать возможным и разоружение других стран. Разоружить Германию можно было лишь при условии, что немцы согласились бы разоружаться. А что, если нет? Союзники в очередной раз столкнулись с проблемой: как заставить Германию исполнять свои обязательства? На стороне немцев было неоспоримое преимущество: они могли подрывать выстроенную против них систему безопасности, просто ничего не делая – не разоружаясь и не выплачивая репарации. Им всего-то и нужно было поступать так, как обычно поступают независимые государства. Но чтобы союзникам сохранить выстроенную ими систему безопасности, они должны были прилагать сознательные усилия и принимать «искусственные» меры. У людей того времени это и в голове не укладывалось. Да ведь война велась ради того, чтобы все решить! Какой в ней был толк, если теперь, оказывается, нужно было заключать новые союзы и наращивать вооружения, если международное положение только осложнилось по сравнению с довоенным периодом? Простого ответа на этот вопрос не было; неспособность на него ответить проложила дорогу ко Второй мировой войне.
Версальский мир изначально был морально несостоятельным. Его требовалось проводить в жизнь принудительно; он, как бы это сказать, не проводил в жизнь сам себя. Это было неоспоримой истиной в том, что касалось немцев. Ни один немец не признавал договор справедливым соглашением, заключенным между равными, «без победителей и побежденных». Все они собирались отвергнуть его по крайней мере частично, как только представится удобный случай. Относительно сроков мнения разнились: одни желали отказаться от него немедленно, другие (вероятно, большинство) предпочли бы оставить дело следующему поколению. Но сама по себе подпись Германии веса для них не имела и обязательств не налагала. В других странах особого пиетета к договору тоже не испытывали. В 1919 г. политики вдохновлялись высокой целью превзойти творцов Венского мира столетней давности; а тягчайшим обвинением, которое выдвигали против Венского конгресса, было обвинение в попытке сковать будущее некоей «системой». Все величайшие либеральные победы XIX в. были одержаны над этой «договорной системой»; разве либерально мыслящие люди могли отстаивать новую договорную систему, новые оковы? И все-таки некоторые либералы выступали за «систему», пусть и весьма отличную от системы безопасности, прописанной в мирном договоре. Если до того они ратовали за национальную независимость для всех, то теперь вдруг уверовали в вышестоящий международный порядок, порядок Лиги Наций. В этом порядке не было места делению на бывших противников и бывших союзников; все должны были присоединиться к системе обеспечения и поддержания мира. Сам президент Вильсон, внесший наибольший вклад в составление проекта мирного договора, не стал возражать против положений, ущемлявших права Германии, исключительно из убеждения, что Лига Наций, едва она будет создана, либо отменит их, либо сделает их ненужными.
Помимо этих моральных возражений, проведение мирного договора в жизнь сталкивалось с трудностями практического характера. Союзники могли угрожать, но каждая новая угроза значила меньше предыдущей и была менее эффективной. Легче было угрожать продолжением войны в ноябре 1918 г., чем ее возобновлением в июне 1919-го. Угрожать возобновлением войны в июне 1919 г. было легче, чем в июне 1920-го; и гораздо легче, чем в 1923 г., пока наконец не пришел момент, когда угрожать возобновлением войны стало уже практически невозможно. Мужчины были во все меньшей степени готовы покинуть свои дома ради войны, в которой, как им сказали, они уже победили; налогоплательщики не горели желанием оплачивать новую войну, притом что уже и так едва справлялись с тратами на предыдущую. Кроме того, все угрозы разбивались о вопрос: если войну не имело смысла продолжать ради «безоговорочной капитуляции», то какой смысл возобновлять ее ради какой-либо меньшей цели? Можно было получить «непреложные клятвы», оккупировать Рур или другие промышленные регионы Германии. Но что это даст? Только еще одну подпись германского правительства под договором, который оно, как и раньше, вольно соблюдать или не соблюдать. Рано или поздно оккупационным силам придется уйти, и все вернется на круги своя: все рычаги по-прежнему будут в руках у Германии.