Все свои надежды Лаваль возлагал на Италию. Он съездил в Рим, льстя себе, будто события в Австрии излечили Муссолини от болезни «ревизионизма». Гитлер, со своей стороны, как будто специально делал все, чтобы укрепить единый фронт против Германии. Он с нарастающим пренебрежением избавлялся от последних ограничений на вооружение Германии, пока наконец в марте 1935 г. снова не ввел в стране всеобщую воинскую повинность. В кои-то веки бывшие победители оказали некоторое сопротивление. В апреле 1935 г. в итальянскую Стрезу съехалось множество народа: Макдональд с Саймоном, премьер-министр Франции Фланден с Лавалем, а также хозяин торжества Муссолини сам по себе. Ничего подобного не случалось с заседаний Верховного совета Антанты еще при Ллойд Джордже. Стрезская конференция стала последней демонстрацией солидарности союзников, насмешливым эхом победных дней; тем более странно, что представителями трех держав, «сделавших мир безопасным для либеральной демократии», были теперь разочаровавшиеся социалисты, двое из которых – Макдональд и Лаваль – выступали против мировой войны, а третий, Муссолини, разгромил в своей стране демократию. Италия, Франция и Великобритания торжественно заявили о своей решимости сохранять существующий договорной порядок в Европе и сопротивляться любым попыткам изменить его силой. Это была впечатляющая вербальная демонстрация, хотя и довольно запоздалая, с учетом того, сколько всего уже изменилось. Верил ли кто-то из этих троих в свои собственные слова? Итальянцы обещали послать войска при необходимости защиты Бельфора, французы – при необходимости защиты Тироля. Но, по правде говоря, каждая из трех держав надеялась на помощь других, не помогая им в ответ; чужие трудности их только радовали.
Гитлер, со своей стороны, только что получил мощную психологическую поддержку. В январе 1935 г. в Сааре, отторгнутом от Германии в 1919 г., состоялся плебисцит, призванный определить его дальнейшую судьбу. Населяли Саар преимущественно промышленные рабочие – социал-демократы или католики. Они вполне представляли, что их ждет в Германии: диктатура, разгром профсоюзов, преследование христианских конфессий. И тем не менее на бесспорно свободном референдуме 90 % жителей Саара проголосовали за присоединение к рейху. Это доказывало, что притягательность немецкого национализма в Австрии, Чехословакии и Польше будет непреодолимой. С такой силой у себя за спиной Гитлер мог не обращать внимания на старомодные дипломатические маневры. Менее чем через месяц после конференции в Стрезе он отказался от соблюдения последних остававшихся в силе пунктов Версальского мира в части разоружения, «учитывая, что другие державы не выполнили возложенного на них обязательства разоружиться». При этом он обещал уважать территориальные положения договора и локарнские соглашения. «Искусственная» система безопасности была мертва – яркое доказательство того, что система не может заменить действий, а может лишь создавать для них возможность. Всего за два с небольшим года Гитлер избавился от ограничений на вооружение Германии, ни на секунду не столкнувшись с реальной опасностью. Опыт этих двух лет лишь подтвердил то, что он уже и так знал по опыту политической борьбы в Германии. Он верил, что выигрывает всегда тот, у кого крепче нервы, и что его «блеф» – если это вообще был блеф – никогда не разоблачат. Отныне он будет двигаться вперед с «уверенностью лунатика»[33]. События следующих двенадцати месяцев только укрепят эту его уверенность.
Версальская система сошла в могилу. Все, за исключением французов, ликовали, ибо на ее место заступила локарнская система: немцы ее добровольно приняли, а Гитлер только что добровольно подтвердил. Англичане показали, что они думают о «фронте Стрезы», немедленно заключив с Гитлером сепаратную сделку, ограничивавшую размер германского флота (по-прежнему практически не существовавшего) третью от их собственного. Этот шаг можно оправдывать как разумную попытку сохранить систему военно-морских ограничений после провала Конференции по разоружению; однако он вряд ли соответствовал принципу приверженности договорам, о котором только что заявили страны – участницы Стрезской конференции. Французы восприняли Англо-германское военно-морское соглашение с огромной обидой: они утверждали, что Гитлер был уже на грани капитуляции, когда британцы, развалив единый фронт, вернули ему присутствие духа. Этой точки зрения французские историки придерживаются до сих пор, несмотря на то что немецкими документами она не подтверждается; Гитлер, скорее всего, просто спокойно дожидался, пока фронт Стрезы развалится сам собой.