Более того, соображения эти не только были неверны, но и вообще не имели отношения к делу. Гитлер не строил планов – ни по завоеванию мира, ни каких-либо еще. Он предполагал, что другие создадут возможности, а он ими воспользуется. Возможности, которые он предвидел 5 ноября 1937 г., так и не были созданы. Созданы были другие. Поэтому нам нужно отыскать человека, создавшего ту возможность, которой Гитлер смог воспользоваться, и тем самым первым подтолкнувшего мир к войне. Очевидный кандидат на эту роль – Невилл Чемберлен. С того момента, как в мае 1937 г. он стал премьер-министром Великобритании, Чемберлен был полон решимости что-то сделать. Конечно, он хотел что-то сделать, чтобы предотвратить войну, а не развязать ее, но он не верил, что войну можно предотвратить, не делая ничего. Он не одобрял привычки плыть по течению, свойственной скептическому и невозмутимому Болдуину. Он не верил в ассоциировавшийся с Лигой Наций нерешительный идеализм, который без особого энтузиазма продвигал Иден. Чемберлен в первых рядах ратовал за программу наращивания британских вооружений. Одновременно он переживал из-за связанных с нею трат и считал, что без них можно было бы обойтись. Гонка вооружений, по его убеждению, объяснялась недопониманием между державами, а не глубоко укорененным соперничеством между ними или коварными замыслами одной из них, рвущейся к мировому господству. К тому же он считал, что у недовольных держав – в первую очередь у Германии – есть обоснованные претензии и что эти претензии должны быть удовлетворены. В некоторой степени он разделял марксистскую точку зрения, которой придерживались и многие немарксисты, – что в основе немецкого недовольства лежат экономические причины, а именно отсутствие доступа к внешним рынкам. Еще ближе ему было «либеральное» мнение, что немцы являются жертвами национальной несправедливости; он ясно видел, в чем эта несправедливость заключалась. В Австрии проживало 6 млн немцев, которым мирные договоры 1919 г. по-прежнему запрещали воссоединение с Германией; в Чехословакии – 3 млн немцев, с желаниями которых никто не считался; еще 350 000 немцев жили в Данциге. Весь опыт последних десятилетий показывал, что национальному недовольству невозможно сопротивляться, что его нельзя заглушить – самому Чемберлену пришлось невольно признать это в отношении Ирландии и Индии. По общему мнению, хоть и не настолько подкрепленному опытом, считалось, что, как только требования нации удовлетворяются, она становится всем довольной и миролюбивой.
Вот как можно было принести мир Европе. Гитлер не навязывал Чемберлену эту программу, Чемберлен пришел к ней самостоятельно. Эти идеи витали в воздухе, их разделяли практически все англичане, которые давали себе труд задумываться о международных делах. Не согласны были только две группы. Одна, очень небольшая, в принципе отвергала правомерность национальных претензий. Эти люди считали, что политика должна опираться на принцип силы, а не на мораль и что безопасность важнее национальных чувств. Черчилль только недавно провел долгую кампанию против уступок Индии; логическим продолжением этой кампании стало его несогласие с уступками Германии. Ванситтарт и ряд других высокопоставленных дипломатов придерживались того же мнения. Однако такая точка зрения шокировала большинство англичан, своим явным цинизмом лишая ее сторонников влияния на политику. Было принято думать, что силу как метод уже испробовали во время Первой мировой войны и в послевоенные годы. Эта попытка окончилась провалом, и теперь место силы должна была занять мораль. Более многочисленная группа, преобладавшая в Либеральной и Лейбористской партиях, признавала правомерность претензий Германии, но считала, что, пока у власти там находится Гитлер, удовлетворять требования немцев нельзя. Представители этой точки зрения в первую очередь не одобряли тирании Гитлера внутри страны и в особенности преследования евреев; однако они делали из этого вывод, что цель внешней политики фюрера – завоевания, а не равные права для Германии. Им можно было бы ответить, что невмешательство в дела других стран – давняя традиция британской внешней политики, которой придерживались и Джон Брайт, и отец Чемберлена в свои радикальные годы; и что Чемберлен занимал теперь по отношению к нацистской Германии ту самую позицию, которую лейбористское движение всегда требовало занять по отношению к Советской России. Еще тут можно было бы парировать, что гитлеризм – это порождение «Версаля» и, как только версальской системы не станет, он утратит свои дурные свойства. Эти доводы были весомыми, но не окончательными. Желающих противостоять Гитлеру оставалось немало, однако слабость их позиции заключалась в том, что они признавали справедливость его претензий и отрицали лишь, что он имеет право их выдвигать. Они пытались отделить Германию от Гитлера и утверждали, что, хотя Германия права, Гитлер не прав. К сожалению, немцы не готовы были проводить такое различие.