Шушниг, однако, был жертвой – последней из них – типично австрийской иллюзии: веры, будто европейскую совесть можно пробудить, если убедительно разоблачить националистические интриги и пропаганду. В середине XIX в. австрийские политики питали эту иллюзию в отношении итальянского национализма, в начале XX в. – в отношении южнославянского. В 1859 г. им казалось само собой разумеющимся, что Кавур лишится поддержки Наполеона III и будет осужден великими державами, как только обнаружатся явные доказательства его причастности к националистической пропаганде. В июле 1914 г. им казалось столь же очевидным, что все великие державы отвернутся от Сербии, как только ответственность за убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве будет убедительно возложена на ее агентов. Каждый раз они находили улики, казавшиеся им убедительными, и каждый раз это подталкивало их к решительным действиям, ведущим к гибели – к поражению в Австро-французской войне 1859 г., к поражению и краху в Первой мировой. Та же вера жила и в Шушниге. Он тоже предполагал, что австрийских нацистов ждет всеобщее осуждение, как только будут предъявлены веские доказательства их виновности: их осудят западные державы, осудит Муссолини, осудит даже Гитлер, который все-таки был законным главой предположительно правового государства. Шушниг тоже добыл такие доказательства. В январе 1938 г. австрийская полиция провела обыск в штаб-квартире нацистов и обнаружила подробные планы вооруженного восстания. Гитлер ничего не знал об этих планах, разработанных вопреки его приказаниям. В этом Шушниг был прав: австрийские нацисты действовали без санкции Берлина. Но станет ли Гитлер извиняться за своих излишне ретивых сторонников? Это был совсем другой вопрос.
Как бы там ни было, доказательства у Шушнига теперь имелись. Оставалось решить, как их использовать. Своими доказательствами и своей проблемой Шушниг поделился с немецким послом Папеном. В конце концов, Папен был благородным человеком, богатым аристократом, примерным консерватором и более или менее примерным католиком. Конечно, его не могло не потрясти такое свидетельство нацистских интриг. Для Папена жалобы Шушнига были бальзамом на душу. Его выводила из себя активность австрийского нацистского подполья, которая ставила под сомнение его собственную добросовестность и препятствовала его усилиям по поиску «эволюционного решения». В Берлине его доводы никого не трогали. Теперь Шушниг поможет их подкрепить. Папен сразу же предложил, чтобы Шушниг донес свою озабоченность до Гитлера. Невозможно сказать, что было у Папена на уме. Может, он надеялся, что Гитлер осадит нацистских экстремистов; а может, предвидел, что Шушнига вынудят пойти на дальнейшие уступки немецким националистам в Австрии. Вероятно, отчасти осуществится и то и другое. Так или иначе, Папен внакладе не останется. В первом случае он посрамит своих неуправляемых противников, во втором – повысит свой престиж как борец за немецкое дело. Может, он ловко добьется мирного триумфа в Австрии – так же, как мирно привел Гитлера к власти в Германии. Именно в этот момент, 4 февраля, в германском посольстве в Вене зазвонил телефон, и Папену неожиданно сообщили из Берлина, что он освобожден от занимаемой должности.