Последние императоры уже не оказывали значительного влияния на эволюцию этикета, хотя, как и прежде, благодаря двору самодержца в общество могли проникать предметы домашнего обихода, европейские моды, манеры, которым подражали обитатели обеих столиц и провинции.
Но в том, что касалось философских и политических идей, самодержавная Россия противопоставила Западу, зараженному либерализмом, теорию «официальной народности». «Народность» в данном контексте рассматривалась в качестве оплота политической и социальной стабильности, создавая идеологическое прикрытие для усиления «охранительных» функций государства. Практическая реализация идеологемы «самодержавие, православие, народность», по сути дела, вновь закрывала границы, возвращая к допетровским временам. С другой стороны, «народность» трактовалась как стилизация, подобная кокошникам, используемым в качестве придворной униформы.
Отмена крепостного права открыла дорогу к развитию капитализма и к индустриализации России, коренным образом меняющим социальную структуру общества. Дворянство постепенно утрачивало свои экономические и политические позиции, однако продолжало влиять на всю атмосферу общественной жизни. Светское общество перестает носить исключительно сословный характер, оно, наряду с дворянами, включает в свой состав образованных людей из различных социальных групп – так называемых разночинцев, буржуазную интеллигенцию. Дворянский этикет по-прежнему являлся эталоном поведения. Он демократизируется: если в первой половине XIX в. носителем «хороших манер» было дворянство, отчасти купечество, высшее чиновничество, отдельные представители мещанского слоя, то во второй половине столетия социальная база расширяется, этикетные нормы распространяются среди городского населения, в среде средней и мелкой буржуазии, мелкого чиновничества, мещан.
Воспринимаемые как знак высокого статуса, образованности, просвещенности правила «хорошего тона» осваиваются широкими слоями населения. Они понимаются при этом как свод формальностей, касающихся внешности и образа действий. В среде городских обывателей – мелких торговцев, мещан, прислуги, этикет играет роль социального лифта, посредством которого можно было достичь более высокой ступени в обществе. Во многих случаях его «освоение» сопровождается неизбежной вульгаризацией – манерностью, наигрышем, имитацией ложно понимаемой «светскости». Заимствование, перенимание манер ведет к их «испорченности»: интерпретируемые различным образом, манеры трансформируются, адаптируются к образу жизни, потребностям отдельных социальных групп. На этом пути они нередко обретают смешной и нелепый вид, превращаются в полную противоположность своему светскому прототипу.
На историческую арену выходит молодая российская буржуазия, чьи представители стремятся утвердиться, открыто и бесцеремонно демонстрируя свое богатство. Роскошью туалетов и блеском драгоценностей «золотые мешки» затмевали старую аристократию. Последние, в отличие от нуворишей, обладали безукоризненно изящными манерами. К концу столетия они одевались элегантно, но зачастую скромно, приняв в обычай правило дендизма относиться к моде с некоторым пренебрежением, игнорируя ее последние откровения. Здесь также утверждается простота, но не та, вульгарная, что «хуже воровства», а естественная и гармоничная, подобная тихому поклону пушкинской Татьяны, светскому облику Анны Карениной с ее «незаметной» прической, с бальным туалетом, которой «не мог быть виден на ней».
Этикетные нормы страдали не только от простонародной вульгаризации. На них наложила отпечаток высокая степень деградации правящего класса, дикие нравы, встречавшиеся как в офицерской среде, в великосветском обществе, так и в императорском окружении. Разврат и сплетни, воровство и пьянство, драки и кутежи – наряду с французским языком и прекрасными манерами, эти явления тоже могли служить характеристикой дворянства конца XIX в. Блестящий офицер, «придя в казарму или на корабль, мог разразиться такой нецензурной руганью, которая приводила в восторг бывалых боцманов, фельдфебелей и вахмистров – этих виртуозов в ругани – и изумляла солдат, наивно полагавших, что так ругаться может только простой народ» (Д. Засосов, В. Пызин). Разложение нравов доходило до такой степени, что в пьяном угаре рубили головы своим борзым собакам; нагими, сидя на корточках, выли на луну или распевали серенады на крыше собственного дома.
В этой обстановке на горизонте уже возникали очертания грядущих потрясений – революции, которая на долгие годы предаст забвению «старорежимные» принципы и вместе с ними – правила, нормы «хорошего тона».