Библиотечные каталоги подобны языку: они одновременно обеспечивают и ограничивают возможность истинной взаимосвязи. Библиотеки отражают деление университетов на кафедры и факультеты, однако такое деление чересчур упрощает реальность и демонстрирует куда менее гибкий взгляд на мир, чем тот, на который способен человеческий разум. Это осознают и сами университеты, потому постоянно переименовывают свои кафедры. Витгенштейна[120] так сильно выводили из себя навязываемые языком ограничения, что в конце концов он решил, что поэзия зачастую обеспечивает бо́льшую чистоту восприятия, чем проза. Но даже поэзия бывает до того витиеватой, многословной, перегруженной понятиями, что встает между читателем и, скажем, описываемой автором горой. В 2011 году романист Макс Портер[121] взял интервью у поэтессы Элис Освальд для журнала White Review. Сейчас, когда я это пишу, Освальд все чаще называют величайшей из ныне живущих британских поэтов. В том интервью она говорила о Гомере как об авторе, способном описать листок таким, какой он есть в данное мгновение, и процитировала слова Теда Хьюза, которые мне не удалось найти больше нигде и которые впечатлили меня тем пуще, что я нашел тот самый выпуск White Review на диване в одном отеле, посреди заснеженной шотландской болотистой пустоши, где все черты пейзажа, которые можно было бы назвать словом, были укутаны снегом: «Хьюз говорит… о том, что случится, если сжечь библиотеку, – о языке, который останется. Мне это очень нравится. В этом есть отвага».
Библиотеке необходима упорядоченность, однако сам по себе акт упорядочивания ограничивает красоту, что порой свойственно и языку. Такой устаревший подход к классификации вот уже более столетия главенствует по всему миру: в 72 000 библиотек до сих пор берут за образец каталоги Библиотеки Конгресса. Эта тенденция уходит корнями далеко в прошлое: в давно минувшие времена Библиотека Конгресса ежегодно продавала 60 000 заранее напечатанных карточек разным библиотекам по всему миру.
Надзорная политика, проводимая Библиотекой Конгресса, имеет давнюю историю. Однажды директор ФБР Джон Эдгар Гувер счел, что «деградировавшие сексуальные преступники» представляют для США куда бо́льшую угрозу, чем организованная преступность, поэтому в 1937 году он объявил о начале «войны с половой преступностью» – предтечи «войны с терроризмом». Морализаторский пыл Гувера затронул и Библиотеку Конгресса. Его власть была колоссальна. Президент Никсон как-то признался, что так и не решился сместить Гувера с должности, опасаясь мести с его стороны. В годы, когда Гувер стоял во главе ФБР, так называемый библиотечный фонд «Дельта», доступ к которому был ограничен, пополнился новыми книгами – и не только такими сочинениями, как «Венера в мехах», «Лолита» или «Улисс», но также книгами о контрацепции, гетеросексуальных отношениях и пропагандистскими подрывными материалами. Вряд ли Гуверу пришлось бы по душе утверждение Фрейда о том, что «все мы склонны к извращениям», или слова Гамлета: «Если принимать каждого по заслугам, то кто избежит кнута?»[122]
Пока таможенные инспекторы отсылали все новые и новые книги в фонд «Дельта» Библиотеки Конгресса, ее директор отчаянно пытался их рассортировать. В своем дневнике 1956 года он с недоумением вспоминает время, проведенное за составлением каталогов, в которые вошло «множество дотоле неразобранной дряни». Вопрос об этих «развращенных» книгах – этим словом обозначались как политические, так и сексуальные недозволенности – все больше накалялся, требуя решения. Властвующей элите предстояло пройти процедуру очищения. За один лишь май 1963 года набралось 123 мешка сожженных печатных материалов.
Коллектив библиотеки также претерпел чистку: был учрежден Совет по оценке преданности Библиотеке Конгресса (название будто взято из Оруэлла), его задача заключалась в том, чтобы вычислять отступников. Библиотека до сих пор играет важную роль в политической жизни страны (и в буквальном смысле служит туннелем в Капитолий), но в наше время она представляет собой более широкую политическую платформу. В 2016 году даже была упразднена категория «Незаконные иммигранты», название которой было признано уничижительным. Последовала гневная реакция республиканцев, и впервые в истории палата представителей приняла решение восстановить эту категорию, тем самым лишь упрочив межклассовый барьер.
