Возглавив отдел печатной книги, Паницци впервые реализовал законное право библиотеки бесплатно получать по одному экземпляру каждого опубликованного издания. На противившихся этому правилу издателей он попросту налагал штрафы. При нем благодаря агентам из Берлина, Парижа и США в библиотечный фонд стало поступать больше иностранных произведений. Он писал Генри Стивенсу, американскому агенту из Вермонта: «Присылай все, что есть». Паницци должным образом каталогизировал книги и даже добился, чтобы утвердили выполненный им эскиз знаменитого круглого читального зала с куполом на металлическом каркасе, открытого в 1857 году. Новый зал расположился на месте внутреннего квадратного двора в самом сердце музея. Этот технологический шедевр Викторианской эпохи, который ныне служит выставочной площадкой, был оснащен полноценной вентиляцией, а у основания стен были проложены отопительные трубы для защиты от зимних холодов. Внутренняя отделка внушительного купола таила два секрета: свободное пространство в пазухах сводов (промежутках между изгибами свода и вертикальными стенами, выходящими во двор) было приспособлено для хранения книг, а в качестве материала было использовано папье-маше, которое крепилось к столбам из кованого железа.
После строительства нового зала у Паницци появился еще один грозный недоброжелатель в лице популярного в то время историка Томаса Карлейля. Противник всеобщего избирательного права, позволявший себе расистские высказывания, открыто выступавший за сохранение рабства, Карлейль с возрастом стал вдвойне раздражителен. Неудивительно, что он яро критиковал как самого Паницци, так и его идеи о всеобщем свободном доступе к библиотечному фонду. Как-то он написал Паницци о том, что новый читальный зал омерзителен, там полно сброда, и потребовал, чтобы музей предоставил ему персональное место для чтения. Когда хранитель ответил вежливым отказом, Карлейль обратился с жалобой к своему другу, министру иностранных дел лорду Кларендону – но безрезультатно.
Идея о строительстве купола пришла Паницци в голову «в часы ночной бессонницы», а вдохновением послужил некий римский храм. Новому залу надлежало стать храмом знаний, и вскоре в нем действительно начали зарождаться великие изменения. Находясь там, Вирджиния Вулф чувствовала себя так, будто стала «мыслью в чьей-то огромной голове». Маркс и Ленин постигали там революционные идеи, Ганди и Джинна[125] приходили туда почитать, а Конан Дойл и Оскар Уайльд даже имели постоянный абонемент.
Приходя в главный читальный зал, я наслаждался тяжелыми дубовыми стульями с кожаной обивкой, подставками для ног с подогревом и потрясающим каталогом – огромными книгами, выставленными на двух полках в центре. На корешке каждой книги имелась небольшая металлическая ручка, чтобы удобно было ее доставать. Положив книгу на специальную наклонную полку и открыв ее, можно было заметить, что страницы перемежались чистыми листами, куда вклеивались названия книг из новых поступлений. Из уст в уста передавалась история о любимом месте Маркса под номером G7, хотя оно ничем не отличалось от других и на нем не было никакой таблички. Как и многие другие, я часто сидел на нем и представлял себе призрак Маркса. Оформляя абонемент, он витиеватым почерком расписался пером в журнале посещений: Карл Маркс, доктор философии, северо-запад Лондона, Мейтленд-Парк, вилла Модена, 1».
Читальный зал закрывался в девять вечера – гораздо позднее, чем остальные помещения музея. Уходя в девять и шагая по тускло освещенным, опустевшим галереям, где выставлялась коллекция Древнего Египта, я неизменно пребывал в задумчивости и всю дорогу до стоянки велосипеда оставался погруженным в эту напоминающую сновидение атмосферу.
Бывало, что я целый день проводил за чтением рукописей в музейных залах без окон, и мне казалось, будто у меня скоро начнутся галлюцинации. Неужели я действительно могу вот так взять и попросить, чтобы мне выдали военный дневник Лоуренса Аравийского, не выдумывая никаких предлогов? Именно это я и сделал и принялся переворачивать сухие, выцветшие под солнцем пустыни страницы. Полагаю, в этой библиотеке разрешалось спокойно изучать редчайшие рукописи, потому что все читатели находились под пристальным надзором престарелого библиотекаря. Когда он удалялся на обеденный перерыв, зал закрывался и всех выпроваживали. Любопытным условием пребывания в отделе рукописей – своего рода давней традицией – было обязательное использование перьевых ручек: никаких шариковых авторучек или карандашей, от их нажима на рукописях могли остаться следы.
