Этот проект увлек Климента, желавшего, чтобы книжное собрание семейства Медичи сохранилось для будущих поколений. Уделяя пристальное внимание деталям, он настоял на изготовлении удобных и долговечных скамеек из орехового дерева – их сделали, и служат они и впрямь уже давно. Он справлялся о том, где закупали орешник, и о том, как его собирались обрабатывать – эти темы интересовали и его друга: однажды Микеланджело даже написал сонет о древесине. Климент решил разобраться и в качестве мрамора, который собирались использовать для внутренней отделки, но тут Микеланджело настоял на закупке местного камня с подходящим для интерьера библиотеки
Очень много внимания было уделено входной двери. Получив письмо с описанием планируемого дизайна, папа шесть раз прочел его про себя (только представьте себе приближенных понтифика, замерших в молчаливом ожидании), затем – вслух и сказал: «Пожалуй, в Риме не найдется человека, способного сочинить такое», кто смог бы придумать подобную дверь – простой классический замысел, преображенный за счет треугольного сандрика, который «с обеих сторон выступает над колоннами, словно пара острых локтей, тщащихся вырваться из толщи стены», – возможно, читатель или же сама библиотека, гостеприимно встречающая посетителей.
Климент подстегивал эксцентричность Микеланджело, подталкивая его к изобретению нового языка библиотечной архитектуры. На вопрос о том, каким должен быть потолок, папа ответил: пусть это будет
Микеланджело тоже обожал книги и добился признания как поэт, писавший любовные сонеты, а также посвятивший один сонет Данте Алигьери. Автор «Божественной комедии» и коренной итальянец доказал, что Италия способна переосмыслить классическую литературную культуру, а Микеланджело сделал то же самое с классическими архитектурными формами во время строительства библиотеки. Он строил Библиотеку Лауренциана, начав изнутри и двигаясь наружу. Очевидные исторические отсылки – классические колонны, рельефные оконные рамы – находились внутри, но благодаря присутствию живых читателей не казались слишком кричащими: колонны были спрятаны в стенных нишах, словно статуи, напоминающие о прошлом.
Самым явным нововведением стало размещение библиотеки на третьем этаже – практичный и в то же время эстетичный ход, позволивший защитить книги от сырости и вместе с тем превратить помещение в чистое святилище, парящее над флорентийским уличным гомоном.
Книги, подобно человеческому разуму, демонстрируют одновременно порядок и хаос: символом порядка стало соотношение размеров библиотеки, рассчитанных по законам золотого сечения – математической пропорции, известной еще с Античности и отражающей скрытую гармонию природы. Хаос, с присущим ему соблазнительным великолепием, представлен в одной детали интерьера, которая, по воспоминаниям Джорджо Вазари, «поражала» любого вошедшего, – в лестнице.
Лестницы то и дело всплывают в наших сновидениях – то ведущие в никуда, то в рай, то попросту меняющие направление, как в «Гарри Поттере». Лестница в Библиотеке Лауренциана, словно бурная река, катится вниз, разделяясь на два пролета со ступенями разной высоты, в свою очередь боковые парапеты нисходят согласно другой математической последовательности. Полагаю, эта иллюзия, напоминающая изображения Эшера[129], была призвана отгородить читателя от повседневной реальности, послужить своего рода шлюзом на пути к выходу в открытый космос ждущих внутри книг. Когда Микеланджело спросили о том, как ему на ум пришла эта идея, он вспомнил «какую-то лестницу, привидевшуюся ему во сне».
