Однажды я читал письмо из рукописи 1821 года, хранящейся в архивах Лахора в Пакистане, как вдруг текст внезапно оборвался на фразе «Я должен прерваться, началась песчаная буря». Будто рядом со мной в комнате внезапно оказался одетый в сюртук человек с акватинты. У себя в книжном мне доводилось беседовать с покупателями о Яне Флеминге и Джозефе Конраде, Камю и Сибелиусе, как вдруг все эти разговоры оживали, стоило моим собеседникам поведать мне личные, никем не записанные истории об этих людях, которых они когда-то знали. В одной беседе с постоянной посетительницей Стеллой Ирвин мне открылось, насколько проницаемо то, что мы называем словом «сегодня». Стелла была близко знакома с писателем Робертом Грейвсом и напомнила мне, что в романе «Со всем этим покончено» он рассказывает о том, как в детстве его потрепал по голове Суинберн, который в молодости повстречался с Уолтером Сэвиджем Лэндором[133] – последнего в молодые годы потрепал по голове Сэмюэл Джонсон, на голову которого, когда он был мальчиком, возложила руку королева Анна, чтобы исцелить его от золотухи. Она была близка со своим дядей Карлом II, сыном Карла I, внука королевы Шотландии Марии, чья кузина Елизавета была знакома с Шекспиром. Во время этого разговора со Стеллой Ирвин мне внезапно показалось, будто не такая уж бездна отделяет нас, двух стариков, болтающих в сетевом книжном магазине напротив крупного гипермаркета, от автора «Сна в летнюю ночь», открывающего дверь в мир языческой магии и метаморфоз в духе Овидия. Если думать об историях, а не о датах, две тысячи лет – это не более чем вибрация.
В коллекционировании есть еще и некая инстинктивная практическая цель. Маркс предостерегал нас, что «история повторяется дважды – сначала в виде трагедии, потом в виде фарса». Держа наши истории под рукой, мы словно не допускаем этого, чем объясняется мудрая практика ортодоксальных иудеев: словно для профилактики у них принято хранить священные книги в генизе – особых помещениях или стенных шкафах, – прежде чем поместить их в запечатанные ящики и похоронить на кладбище. Желание Барака Обамы извлечь опыт из историй прошлого ради более светлого будущего воплотилось в жизнь, когда он предпочел принести присягу во время вступления в должность президента США, положив руку на две книги – Библии, принадлежавшие Аврааму Линкольну и Мартину Лютеру Кингу. Даже его критики из сети даркнет заметили, насколько значительным было это решение в тот исторический момент, однако по какой-то странной причине они предположили, что сверху лежал Коран, символически превалируя над Библией.
Как и Обама, коллекционеры видят в книгах возможность обезопасить будущее. Некоторые люди, испытывающие неподдельную любовь к книгам, подобно той девочке, что стояла в очереди за автографом, защищали наши истории в темные времена. Персонажи из романа Рея Брэдбери «451 градус по Фаренгейту», каждый из которых выучивал наизусть текст романа, – это коллекционеры-защитники, точно так же, как и бунтовщики, прятавшие книги за перегородками в фильме-антиутопии «Эквилибриум», или мудрый верующий из Йемена, который в неведомо каком столетии, когда страну раздирали междоусобные войны, спрятал Коран VII века в стене Великой мечети Саны, – книга, пусть и случайно, была найдена вновь: в 1974 году ее обнаружили строители, поначалу бросив ее в мусорный пакет. Коллекционеры – это защитники.
Великие библиотеки мира помогли нам сохранить цивилизацию, однако их существованием мы обязаны скорее частным коллекционерам, чем правительствам. Существуют увесистые тома, повествующие об истории разных библиотек планеты, однако многие эксцентричные коллекционеры, положившие им начало (нередко – из филантропических соображений), лежат в могиле, преданные забвению. В их вере в коллекционирование книг есть некий тихий героизм. Никогда не стоит смущаться, подходя к стойке выдачи книг в государственной библиотеке, ведь без нас ее не существовало бы, не говоря уже о том, что содержится она за счет наших налогов. Заставляет задуматься тот факт, что правительства финансируют библиотеки и пользуются ими, но редко выступают в роли их основателей.
