Коллекция Филлипса росла, со временем он стал почетным участником аукционов, часто побеждал на торгах, обходя руководителей музеев, и начал подумывать о том, не пора ли сыграть финальный аккорд, передав свое собрание на хранение в какое-то учреждение. Первым делом, демонстрируя поразительное высокомерие, он предложил продать свою коллекцию Бодлианской библиотеке, при условии, что ему позволят ее возглавить. Ему ответили отказом, и тогда он обратился с предложением к библиотеке Британского музея, потребовав взамен, чтобы его включили в попечительский совет. В Британском музее согласились, однако многочисленные предложения, выдвинутые Филлипсом на собраниях попечителей, были сочтены неприемлемыми: преисполнившись отвращения, он оставил эту должность. В конце концов он отыскал какое-то аристократическое семейство Филлипс, состоявшее с ним в дальнем родстве, и обратился к ним в надежде, что они выкупят у него библиотеку. Они отклонили его предложение, поэтому с неугасающей одержимостью он продолжил каталогизировать книги и все чаще стал запирать их в похожих на гробы металлических сундуках на случай пожара.
Когда в 1872 году Филлипс скончался, упав с библиотечной стремянки, оказалось, что оставленное им завещание больше похоже на эссе о мизантропии. Мало того что католикам и Холливеллам запрещалось переступать порог его библиотеки, так он еще и запретил продавать книги, предписав хранить их в Челтнеме, будто забальзамированные в формальдегиде. Спустя несколько десятилетий юридических махинаций его книги в конце концов были распроданы несколькими партиями, последняя сошла с молотка в Нью-Йорке в 1977 году. Конец у этой истории мрачный, в стиле Томаса Харди: бедная Генриетта Холливелл упала с лошади и скончалась через несколько месяцев после смерти отца. Ее мужу Джеймсу была уготована менее трагическая судьба. Он стал ведущим специалистом по детским стихам и Елизаветинской эпохе. Он был издателем, впервые опубликовавшим дневник Джона Ди. Кроме того, он немало поспособствовал тому, чтобы дом Шекспира в Стратфорде был выкуплен и оберегался как национальное достояние. Он скончался у себя дома в окрестностях Брайтона в 1889 году, завещав собственную библиотеку, «полную редких и любопытных трудов», разным коллекциям с открытым доступом.
В бухте Святой Маргариты, в пятнадцати минутах езды от Кента, где я сейчас пишу эти строки, раньше находился отель, в баре которого стоял телескоп. Из этой точки посетители, такие как Ян Флеминг, определяли время по стрелкам часов на башне городской ратуши в Кале. И хотя до Кале рукой подать, этот город все же совсем другой, французский, там чтят иные ценности (к примеру, к Пасхе украшают даже самые неприметные магазинные витрины) и имеют иное мировоззрение.
Инаковость французов, в чем бы она ни выражалась – будь то фильмы или книги, одежда или кулинария, – всегда яростно оберегалась. Немаловажную роль играли слова. В 1980-х годах Французская академия приложила героические усилия, чтобы искоренить использование французами таких заимствованных из английского языка слов, как
