Чрезвычайно удивленный Отрик сказал: «Уж не подчиняешь ли ты смертное разумному? Кто не знает, что понятие «разумное» включает только Бога, ангела и человека, а понятие «смертное» шире и содержательнее, поскольку охватывает все бренные создания, а их число бесконечно?» На это Герберт ответил: «Если ты тщательно исследуешь разделение субстанций вплоть до неделимого у Порфирия и Боэция, то, без сомнения, найдешь, что понятие «разумное» содержательнее, чем «смертное», и это легко обосновать соответствующими доводами. Поскольку субстанция, главнейший род, может быть разделена на подчиненные роды вплоть до неделимого, очевидно, что все эти подчиненные роды могут быть обозначены одним словом, но ясно, что названия одних состоят из одного слова, а других — из многих: из одного слова, как «тело», или из нескольких, как «живое разумное». По многим причинам подчиненный род, то есть «живое разумное» включает в себя понятие «живое разумное смертное». Я не говорю, что просто «разумное» включает в себя просто «смертное»; это неверно, но говорю, что «разумное», сопряженное с «живым» подразумевает и «смертное», сопряженное с «живым» и «разумным»».
Было произнесено множество речей и суждений и Герберт намеревался и дальше продолжать, но по воле августа диспуту был положен конец, так как на него потратили уже почти весь день и слушатели утомились от обширного и длительного спора. Герберт получил роскошные подарки от августа и со славой вернулся в Галлию вместе со своим архиепископом.
В это время королеву Эмму[385] и Адальберона, епископа Ланского[386], обвиняли в позорном разврате[387], хотя это обвинение выдвигалось втайне и не подтверждалось открыто никакими свидетелями. Но так как сказанное тайком оказалось у всех на слуху, епископы сочли, что следует обсудить это обвинение, чтобы их брат и сотоварищ не подвергался такому позору.
Итак, вышеназванный архиепископ собрал собор епископов в Сант-Макре, в Реймском диоцезе. Они вместе и разобрали некоторые неотложные дела, после чего архиепископ ...[388]
После кончины Оттона[389], короля германцев, королем германцев и белгов стал Оттон; его сын, который правил государством решительно и с успехом. То был муж выдающихся природных дарований и большой доблести. Он славился осведомленностью в свободных искусствах, так что в ходе научных диспутов он мог и искусно задавать вопросы, и правильно разрешать их. Королевство Германия вместе с частью Галлии оставалось под его властью до последнего дня его жизни, но иногда на сомнительных условиях. Ведь между ним и Лотарем, королем галлов, была свирепая вражда, и непонятно было, за кем осталась победа. Поскольку Оттон удерживал Бель-гику, а Лотарь пытался захватить ее, они оба применяли друг против друга и силу, и хитрость; каждый утверждал, что ею владел его отец, и оба, не раздумывая, защищали свои права на нее с помощью больших военных сил. Ведь на самом деле она принадлежала Людовику, отцу Лотаря, а позже он пожаловал ее Оттону, отцу Оттона[390]. И таким образом Бельгика стала главным поводом для раздора между ними.
В то время, как Оттон поселился во дворце в Ахене вместе с беременной супругой Феофано[391], Лотарь был очень встревожен тем, что Оттон находится так близко. Он собрал в Лане на совещание герцога франков Хугона и других знатнейших людей королевства, чтобы спросить их совета. Герцог пришел. Затем и все остальные, с кем он собирался посоветоваться, были допущены к королю. Когда они расселись, король напомнил им, что он претерпел двойную обиду: когда враг захватил часть его страны и теперь, когда враг бесстыдно подступил к границе его королевства. И наиболее обидно не то, что он занял его владения, но что, захватив их, осмеливается приближаться к его границе. Он же жаждет отметить за это, если они пожелают согласиться с его решением. Он не может отплатить тому своими силами, поскольку у него не хватает войска для осуществления замысла. Но если они согласятся исполнить его желание, он после отблагодарит их.
