Чем выше они взбирались, тем громче слышался стук сердца тюрьмы. Его ярое сердцебиение — крики и страдания. Чем выше этаж, тем оно билось импульсивнее. Как музыка — живительная для тюрьмы и губящая для человека.
Они прошли множество этажей, где Беллатриса не могла не смотреть в пол. Их провожали взглядами полными злорадного сочувствия в бессмысленных глазах. Они бросали им под ноги крошки, с хохотом гиен. Думая, видимо, что осужденные тут остаться навсегда как безумные кинутся подбирать последнюю в их жизни пищу. Кто-то верещал в ужасе, а кто-то, глядя на них начинал безудержно молиться и колотить в стену.
Когда они подошли к новой решетке, очередной из тех, кажется, миллионов решеток, которых они прошли, Беллатриса поняла, что они добрались до пункта назначения. Будто это было написано на серых кирпичных стенах, где давным-давно облупилась краска.
Это был последний, самый холодный и самый старый последний этаж тюрьмы. Ржавая, давно отслужившая свой век решетка запирала его. Она грозно поскрипывала, будто подражая какой-то безумной мелодии, которую сочинил бродивший меж щелей студеный ветер. Ожидавший их Дементор, не капаясь в карманах своего плаща, раскрыл перед ними туманный проход.
Они оказались в длинном, но в самом пустынном и тихом коридоре Азкабана. А глушь тут была такая же, как в подвальных туннелях, которые и привели их сюда.
В щелях серых стен чернела плесень, убившая туберкулезом ни один десяток проживавших тут заключенных. Тут так редко ходили, что пол был практически идеально гладким, вычищенный чьими-то старательными руками. Под ногами разве что скрипело также, как на причале — будто бы под ногами лежала тонкая корочка льда.
В камерах никто не спал, как и на нижних этажах, только глядевшие на новоиспеченных заключенных глаза были вовсе не пусты. Они сияли безумием — потому что только так тут можно было дожить свой век. Внешность заключенных была пугающе яркой, иступленной, жалкой. Костлявые пальцы пролазили сквозь решетки, пытаясь притронуться к новичкам. Быть в них еще осталось то чувство, которое тут позабыто? Быть может чья-то мантия пахнет свежим ветром с воли или горящим костром? Вкусной пищей или родным домом? Все были одинаково обречены сгнить в этой тюрьме, зная об этом, остальные заключенные взглядами провожали их к камерам и что-то шептали, подмечали. Тут так редко что-то происходило, что сегодняшний день мог бы стать особенным для всех…
-Лестрейндж! Какая встреча! — на удивление бодро, пусть и через силу воскликнул кто-то.
Знакомый голос заставил Беллу оступиться и почувствовать еще большее отчаяние. Сириус Блэк? Ее покинувший семью брат? Что он тут делает?
Его глаза с презрением провожали всех четверых дальше, пока они с Дементором не завернули за угол.
-Мама! Мама! Спаси меня, мама! Прошу, я не виноват!
И тут пришел момент Пожирателям расстаться, а именно разойтись каждому в свою камеру. И первым исчез юноша Барти. Крауч завопил и тут же утих, как умер. Дементор приступил к своей работе — новоприбывшего жильца нужно познакомить с правилами существования. Законами приближения будущей смерти.
Остальных троих потащили волоком дальше, не дав даже бросить взгляд на покинувшего их навсегда товарища. Белле показалось, что коридор все стал уже, завился, как проклятый лабиринт, но дорога была прямой. Над ними висели куски известки, которые желали от малейшего усиления шторма за окном свалиться на головы несчастным, распополамить их порочные тела, безжалостно втоптать их в плесень, под жалобный плач Барти Крауча-младшего и обвинения суда.
Скрежет решетки оповестил о том, что следующей жертве дали ее норку. Беллатриса обернулась и увидела, как Рабастана втолкали в его камеру. Дементор зашел вслед за ним, и клетка захлопнулась. Барти Крауч продолжал кричать что-то нечленораздельное, Рабастан так будто растворился в своей клетке — он не издавал ни звука, ни крика, ни жалобного стона, Белла так и представила, как он смирно уселся на тюремной койке, закрыв глаза.
Интересно, почему кто-то кричал, а кто-то не издавал ни звука? Может потому что у кого-то в душе Дементоры побывали еще и до Азкабана, высосали всю радость и надежду, а кто-то даже и не знал, что это возможно, что несчастья могут произойти так скоро, что жизнь может быть хуже сотен Дементоров?
Родольфуса швырнули в его камеру неожиданно, его некоторое время назад изящная мантия превратилась в лохмотья, застревая между прутьями, исчезла вместе с ее владельцем. Раздались крики, удвоенные и еще ужаснее от того. Дементор оставлял след в душе Родольфуса с большим наслаждением, чем больше тот сопротивлялся этому. Или кому он сопротивлялся, жизни или смерти? Страху или надежде? Равнодушию?..
Белла осталась одна из всех четверых. Как бы она и не ненавидела своего мужа — он был хоть толикой того мира, в котором она до этого жила, того мира где прежде был ее Повелитель. И прошлое.
Теперь все это будто перечеркнули, ей будто сообщили, что она умерла для всех.
