И каждый раз, когда к ней в камеру заходил Дементор, она в ужасе мечтала умереть, лишь бы только не потерять душу.
В очередной раз, дочитав газету до самого конца, она закрыла ее и положила рядом с собой. Она ее даже не прочитала, а проглядела. «Ежедневный пророк» помогал ей вспоминать минувшие дни в каждом своем предложении. И как бы ей не было тяжело их помнить и быть их частью, воспоминания о них делали ее существование жизнью.
Кроме как за газетным листом ей незачем было наблюдать, и она в упор смотрела на него. Чернила медленно расплывались по бумаге, фотографии тускнели, люди на них пытались спрятаться от дождя. Они таяли на страницах, как снег.
Хлопья падали с небес и в этот раз не таяли, холодным одеялом застилая каменный пол. Белла шагала по хрустящим снежинкам туда-сюда, туда-сюда.
Смертельно замерзая, Беллатриса уже почти перестала видеть что-либо перед собой, все помрачнело, даже белоснежные снежинки, серое от туч небо и размокший газетный лист. Беллатриса, сама не зная зачем, протянула к нему закоченевшие пальцы и осторожно разгладив, будто бы жалея его за то что выкинула, прошлась глазами по главной статье в ее жизни, по каждому словечку. Изуродованное имя ее Хозяина, поцелуй Дементора — эти фразы мелькали перед ее глазами, не вызывая практически никаких эмоций, кроме как грусти и пустого, страшного ожидания.
Белла понимала то, что кроме как ждать ей ничего не оставалось, ждать не счастья, не свободы, а смерти, неизвестной ей бездушной жизни, которую и жизнью она и назвать не могла, как бы она не раздумывала над этим, как бы ни пыталась себя переубедить.
В ее голове появлялись планы побега, но они тут же забывались, как только она подходила к решетке своей камеры. Много раз она так подходила к решетке и забывалась… до тех пор, пока у нее были силы.
А теперь, когда силы почти закончились, Белла только и сидела на полу. На одном и том же месте, не шевелясь. За окном расстилался густой туман, плакала вьюга и оттого Беллатриса больше не слышала стука в стену, его заглушал ветер и шум волн. Солнце она почти забыла, тут был только туман и дождь. Она уже почти верила в то, что другой погоды в мире не бывает и весь мир, который бесконечно огромен, исчез для нее навсегда.
В мгновение распахнувшуюся решетку прошел Дементор и, поставив поднос, уплыл, плотно ее захлопнув. Вместо того, чтобы приступать к еде Беллатриса еще очень долго разглядывала газету. Но когда она, наконец, решила пообедать, первое, что она испытала — это искреннее изумление.
Вместо обычной ее порции черного хлеба и небольшого стакана воды на подносе лежал огромный, по меркам Азкабана, ломоть, вымазанный в сливочном масле, а стакан был настолько теплым, что от одного лишь прикосновения у нее ошпарило пальцы.
Хотя она была почти уверена в том, что ее уже ничем не удивишь, но ее изумлению не было предела. Она взяла стакан с водой, и, сжимая в руке, мигом проглотила все его содержимое, которое обожгло ее раненое горло. Стакан оставался по-прежнему горячим, и она прижала его к себе, пытаясь согреться. Кусок хлеба, обильно помазанный маслом, лежал на разбитой тарелочке, до тех пока Беллатриса не схватила его и не проглотила целиком, почти не пережевывая. Поднос не исчезал, тарелка тоже, а стакан Белла прижимала к груди, даже когда он остыл и покрылся ледяной корочкой от оставшихся капель влаги. Кашель выдавливал из рта Беллы кровь, которую она выплевывала в кружку, непроизвольно скуля от боли. Она была вся мокрая от дождя, который закончился лишь тогда, когда Белла ощутила разрывавшую ее горло и грудь боль. Каждый судорожный вздох ей давался с большим трудом. Ее швыряло из стороны в сторону от боли и холода, она перестала слышать, понимать, где она находится, видя только собственную кровь и собственные судорожные вздохи, каждый из которых казался ей последним.
Вместе с болью к ней пришли отрывки сна, который она видела, находясь в полубреду и который казался ей самой страшной, правящей ее сознанием реалистичной явью. Своими глазами она видела, как по склону, накрытому густым туманом спускаются темные фигуры в плащах и как она, задыхаясь, катилась вслед за ними. А у подножья падала замертво, выколов собственные глаза.
С криками боли и ужаса Беллатриса резко вырвалась из своего сновидения, продолжая как ее конечности заледенели от холода и не видеть того, что за окном настали следующие сутки ее тяжелой, однообразной жизни.
Распахнулась решетка, которая больно треснула ее по затылку. Не успела она вскрикнуть, как какие-то руки схватили ее, и поспешно надев на нее черный мешок, потащили в неизвестном направлении.
Ее путь на этот раз длился недолго, протащив Беллу довольно грубо несколько лестничных пролетов, ее швырнули на пол.
В очень долго длившейся тишине, зарождался глухой вой. Или даже писк, мышиный или приглушенный человеческий. На слух она не могла разобрать.
