Таким образом, японский миф представляет собой рассказ о последовательном появлении на свет божеств — именно акт брачного соединения с последующим рождением является его основным системообразующим элементом. Вне зависимости от деяний божеств и приписываемых им функций каждое из них «обязано» обладать некоторым потомством. После совершения акта деторождения основное предназначение божества считается исчерпанным (в одной из версий мифа в «Нихон сёки» Идзанами так и говорит Идзанаги, пришедшему за ней в Страну Мертвых: «Мы уже породили страну. Зачем же ты требуешь, чтобы я снова жила? Я останусь в здешней стране. Обратно с тобой не пойду»), и очень часто за ним следует ссора божеств-супругов, после чего одно из них совершает «божественный уход», т. е. умирает или, точнее сказать, переселяется в мир иной, бытие в котором остается за рамками повествования.
Сейчас уже невозможно сказать, что на что повлияло больше: миф на культуру VIII в. или эта культура на миф (в том его виде, как он был зафиксирован в официальной идеологии в начале VIII в.). Однако несомненной представляется их изоморфность, поскольку и миф и культура в целом объективируют, в сущности, одну и ту же ситуацию, связанную с деторождением. Постоянная озабоченность богов в мифе и людей (в «исторической» части «Кодзики» и «Нихон сёки») количеством и качеством порожденных ими детей, соперничество из-за невест показывают, что основной составляющей «исторического процесса» (т. е. того, что происходило в прошлом — будь то «дальняя» история мифа или же история «ближняя») было наращивание всеяпонского генеалогического древа, произрастание которого невозможно без задействования брачного механизма вселенского (общеяпонского) масштаба. Нравы ранних японских государей есть тому лучшее подтверждение. Напомним: первое, что сообщают о них хроники, — это имена их многочисленных жен и рожденных ими детей. А чем больше детей, тем мощнее род и тем выше его шансы на выживание — биологическое и социальное. Отсюда те трогательные, порою душераздирающие легенды и предания о разделенной / неразделенной любви государей, той любви, которая считалась достойной фиксации, как дело общегосударственной важности.
