Обращает на себя внимание одно любопытное обстоятельство, сыгравшее в судьбе рассматриваемого учения заметную роль. Маркс и Энгельс воспитывались в религиозных семьях, что оставило глубокий след в их душах, проявлявшийся даже тогда, когда они заявляли о своих атеистических убеждениях. Интересна и показательна метаморфоза их мировоззренческих установок, связанных с отношением к религии. В гимназическом сочинении Маркс писал: «Сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, – а кто осмелится отрицать подобные поучения?»[242]. Проходит некоторое время, и Маркс заявляет уже противоположное, что «религия есть
Показательно, что созданный мыслителями Нового времени рационализированный образ мира был подвергнут Марксом и Энгельсом существенной переработке. Прежде всего это заметно в отстаиваемой ими идее социального опосредования человеческих отношений к жизненной среде. На этот счет ими высказано немало заслуживающих внимания суждений. Здесь и положение об орудийно-предметном характере человеческих действий – его суть в создании определенных устройств, с помощью которых люди воздействуют на природу, и мысль о наличии различных форм общественного сознания, которые содержат в себе эталоны и схемы духовного освоения человеком мира, и тезис о координирующей роли общественных организаций и учреждений, кооперирующих усилия социальных субъектов и регламентирующих их действия.
Одним из центральных положений марксистской теории является тезис о естественно-историческом характере развертывания социальных процессов. Он четко сформулирован Марксом в предисловии «К критике политической экономии»: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производительные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[244]. Здесь развитие общества рассматривается как объективный процесс, подчиняющийся непреложно действующим законам. Вместе с тем основоположник марксизма не исключает возможности волевого вмешательства в ход истории, сопровождающегося ломкой уже сложившихся социальных структур и общественных отношений. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс заявляют, что упраздняющая капиталистическое общество революция может «произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения»[245]. Революции в их глазах служат своеобразными локомотивами, доставляющими общество на более высокий уровень развития.
Противоречивое сочетание объективных факторов и субъективных усилий в историческом процессе не нашло, однако, в работах Маркса и Энгельса удовлетворительного объяснения. А накопленный эмпирический материал по новейшей истории и данные современной науки развенчивают мысль об оправданности принудительно-волевой модернизации общества[246]. Представляется оправданным осуществление социальных действий с учетом кооперативного эффекта вовлеченных в общественный процесс факторов, среди которых будут и целенаправленные усилия, и спонтанная активность людей. Большой интерес вызывает разрабатываемая социальной синергетикой идея резонансного воздействия осуществляемых на микроуровне общества социальных акций на механизм самоорганизации общества в целом. Оказывая незначительное по величине воздействие на ключевые элементы социальной системы, можно инициировать процесс самостоятельного достраивания структур этой системы. Действие совершается подобно тому, как мы, правильно подобрав рычаг, небольшим усилием сдвигаем с места тяжелый камень. Способы запуска этого механизма могут быть самые разные: хорошо продуманная кредитная политика, государственное поощрение конкуренции, создание наукоемких производств, поддержка интеллектуального потенциала общества и т. д.
Таким образом, философская доктрина марксизма богата парадоксами. Она декларирует положение о естественно-историческом движении общества, но требует революционно-волевого вмешательства в историю. Ею аргументируется зависимость сознания от общественного бытия, но вместе с тем создаются идеальные модели социального строя, призванные сменить былой общественный порядок.
