Насколько гибельным было мусульманское завоевание Индии для ее наследия, насколько тяжким бременем легло на индусов правление мусульман и насколько решительно они ему сопротивлялись — все это вопросы неоднозначные. «Анализ военных операций этого периода устанавливает, что тюркским армиям ни разу не приходилось иметь дело с враждебным населением», — настаивает видный мусульманский историк. «Мы не сталкивались ни с одним восстанием народных масс как таковых»{180}. И все же, если верить Тоуду, не менее видному ученому, имело место «непрестанное сопротивление и нескончаемый героизм», когда воины, «мальчики-подростки», «старики на пороге смерти» и «женщины тысячами» сражались и умирали, «чтобы сдержать стремительный натиск завоевателей»{181}. Любопытно, что оба не упомянули о разрушительном восстании в Авадхе (или Ауде, в Уттар-Прадеше) 1220 года, во время которого, по свидетельствам современников,»120 000 мусульман приняли мученическую смерть от руки и меча проклятого Бартуха»{182}. Ясно, что «Бартух» был индусом, но более о нем ничего не известно. Как и о других таинственных «героях сопротивления», вроде Гкаккаров из Пенджаба или Мхеров и Мевати из Раджастхана. Можно предположить, что наиболее решительно оппозиция проявляла себя среди представителей племен или по крайней мере народов не раджпутского происхождения, о которых молчат династические записи индусов и книга Тоуда.
Исходя из того, что завоевание Индии мусульманами растянулось на несколько столетий, можно подозревать любые обобщения. Хорошо задокументированное сопротивление Мухаммеду Тутлуку в середине XIV века нельзя просто приписать его предшественникам или наследникам. Точно так же индусские надписи 1280 года, которые восхваляют покой и процветание правления султана Балбана, нельзя воспринимать как всеобщее одобрение строгого исламского правления. Не все храмы были разрушены, хотя пострадали многие. Джизья для немусульман не взималась с брахманов до времени правления Фируз-шаха Туглукида (1351–1388){183}, и никогда не взималась слишком строго. Идолопоклонство осуждалось, но индусам не препятствовали отправлять свои культы. И поскольку записи часто не делали четкого различия между потерями среди солдат и мирных жителей, трудно оценить степень чрезмерного насилия.
Многие возразят, что султаны, как и другие династии Индии, были больше заинтересованы в сохранении власти и накоплении богатств, чем в религии. Мусульманские хронисты предпочитают изображать оккупацию северной Индии как акт религиозный и рисуют главных действующих лиц героями веры. «Но такой взгляд не может выдержать серьезной критики истории»{184}. Наиболее информированные хронисты на деле говорят удивительно мало об исламско-индусских отношениях. Они гораздо больше внимания уделяют борьбе за власть среди самих «конкистадоров». В действительности эти стычки, а также хаос, возникший после вторжения монголов, замедлили, по всей видимости, завоевания не меньше, чем индуистское сопротивление. Согласно одному источнику, вся история правящей тюркской элиты «может быть сформулирована такими словами: они объединились, чтобы уничтожить врагов, и разделились, чтобы уничтожить себя»{185}.
За 26 лет правления Илетмиш почти постоянно бывал в походах, однако, если не считать набегов на Малву, он едва ли присоединил другие территории к мусульманской сфере влияния. Так же часто, как против индусских «идолопоклонников», ему приходилось выступать против других мусульман. На западе Синд и Пенджаб находились в постоянном хаосе, когда в 1222 году Чингисхан подошел к их границам и переправился через Инд. Хаос был вызван не только монголами, но и наплывом беженцев, князей, ученых и художников со всего Туркестана, Хорасана и Афганистана, где уже побывали монгольские захватчики. Цифры не дошли до нас, но весьма вероятно, что индийскую границу пересекло больше мусульманских беженцев от монгольского завоевания, нежели было воинов в армиях Гкзневидов и Гуридов вместе взятых.
