После того как я увидел чудеса рая и волшебство, творящееся в Эдеме, я перестал бояться, что не найду нужных слов, чтобы досказать свою историю.
Радость, с какой герр Грицка показывал мне (хотя я его об этом не просил) все, что мог показать, говорила о том, что он был не просто исполнительным директором: он был заботливейшим дирижером великолепного оркестра потрясающих мастеров. Последним хранителем духа Гротрианов и их секретов, накопившихся почти за два столетия, продолжателем их любви к фортепиано и к пианистам, к традициям, к музыке… Бесконечно увлеченный тем, что происходило в Эдемском саду, этот человек молодел, словно музыка Моцарта, и беспощадные законы сэра Ньютона не оказывали на него никакого воздействия. И он не просто ходил – он левитировал, не просто говорил, а декламировал, не просто смотрел, а наблюдал, не просто слышал, а слушал, и не просто слушал, а чувствовал.
Вернувшись в зал, похожий на столовую, мы сели за тот же стол и на те же стулья, где сидели раньше. Так же, как сидели раньше: друг напротив друга, разделенные столом. Он молчал. Да ему и незачем было говорить: за него говорила его доброжелательная улыбка. Несколько секунд я тоже молча смотрел на него, потом, ободренный его улыбкой, продолжил свой рассказ. С третьей части, с того самого места, где остановился.
– Из-за пандемии COVID-девятнадцать реставрация затянулась, но за это время были сделаны две интересные находки. Во-первых, был обнаружен серийный номер инструмента – тридцать один восемьсот восемьдесят семь. Нам удалось выяснить, что инструмент с таким номером был изготовлен в тысяча девятьсот пятнадцатом году в Брауншвейге.
Я умолк на секунду – хотел посмотреть, как мой собеседник отреагирует на эти слова.
Он подался вперед, чуть сгорбившись, положил тяжелые руки боксера на колени и сделал мне знак продолжать, словно говоря: «Хорошо, серийный номер мы проверим. И это все? Дело только в этом?»
– Видите ли, во время реставрации обнаружилось кое-что еще…
Герр Грицка не изменил позы.
– В общем, там на штульраме написаны от руки имена.
– Имена?
– Да.
– Ну-ну, продолжайте.
Обрадованный очевидным интересом исполнительного директора, я рассказал об именах, записанных от руки в две колонки двумя разными почерками и разными чернилами.
Два почерка могли означать, что записи сделали два человека. И возможно, даже в разные эпохи. Я признался, что эти загадочные имена не дают мне покоя, что они – тайна, которую я не могу разгадать, и что я уверен: они имеют отношение к истории рояля, к его душе и к горевшему в его глубине извечному свету – ко всему, что с ним произошло. Я не сомневался, что эти имена помогут мне понять, почему рояль был в таком плачевном состоянии, когда я его купил.
– Чьи это имена? Кто были эти люди? Кто эти имена написал? Зачем?
Герр Грицка снова поднял указательный палец, останавливая лавину моих вопросов.
– Здесь я, пожалуй, могу вам помочь.
Он поднялся с места с легкостью боксера веса пера.
– Какой, вы говорите, у этого рояля серийный номер?
– Тридцать один восемьсот восемьдесят семь.
– А год?
– Тысяча девятьсот пятнадцатый.
Не тратя лишних слов, исполнительный директор вышел из зала
Я сидел в помещении, похожем на столовую, среди пустых столов и стульев, смотрел на дверь, за которой скрылся герр Грицка, и, будто Ной, выпустивший с ковчега после Всемирного потопа вторую голубку, ждал возвращения директора с хорошими вестями.
Через несколько минут он так же решительно вошел в столовую.
Вместо оливковой ветки, что принесла в клюве выпущенная Ноем с ковчега голубка, он притащил старую толстую тетрадь ин-фолио в выцветшем от времени и сильно потертом коричневом кожаном переплете.
Глаза герра Грицки сияли ярче Вифлеемской звезды. С торжествующей улыбкой он положил тетрадь передо мной. Взглянув на нее, я понял, почему переплет потерял цвет: на обложке и на корешке золотыми буквами было написано: «1915».
Я открыл тетрадь.
