– Почему ты мне ничего не сказала?
Ортруда пожала плечами:
– Не хотела тебя расстраивать. Помочь все равно было нельзя, – ответила она своим тонким слабым голосом. – Это продолжается уже два года. Было бы несправедливо два года мучить тебя, рассказывая о моих проблемах, правда?
Райан промолчал.
– Я хотела, чтобы ты жил спокойно. Думал о работе, о семье. Если бы я тебе рассказала, ты бы стал переживать, волноваться за меня и в конце концов бросил бы все и приехал. Я тебя слишком хорошо знаю. И знаю, что ты пренебрег бы своими обязанностями, чтобы приехать сюда. Я не хотела вести себя как эгоистка.
Райану хотелось возразить: «Нет! Ты должна была все мне рассказать. Если бы ты рассказала, я, конечно, очень расстроился бы, но продолжал бы жить своей жизнью…» Но он этого не сказал. Он молча кивнул. Она была права. За шесть лет переписки она очень хорошо его изучила. Если бы она ему все рассказала, чувство долга заставило бы его забыть обо всем и помчаться в Магдебург, чтобы заботиться о ней.
– А так ты, как и положено, жил своей жизнью, а я своей. И, кроме того, в последнее… – Слабый голос Ортруды иногда прерывался из-за сухого кашля, который не давал ей говорить. – В последнее время, когда мне стало хуже, я была не одна. Фрау Майер и ее муж так обо мне заботятся, что даже моя тоска куда-то запропастилась.
Из кухни доносились шум воды и звяканье – фрау Майер мыла кофейные чашки. В любом другом доме эти звуки раздражали бы, но только не в скромном домике под сенью готических башен Магдебургского собора. Здесь они означали, что рядом есть близкие люди, всегда готовые помочь. Здесь они были счастьем. Особенно когда фрау Майер начала напевать очень красивую песенку, незнакомую ничего не смыслившему в музыке Райану:
– Это знаменитая песня Фридриха Зильхера на стихи Адельберта фон Шамиссо, – пояснила Ортруда. – Ее знает каждый немец.
– Это одна из мелодий, которые Йоханнес сыграл, впервые забравшись на банкетку перед пианино. Ему тогда было семь лет. Он играл эту песенку, и все соседи останавливались, чтобы послушать.
– И когда играл, говорил мне: «Мамочка, если мы будем петь и играть музыку, все будет хорошо!» И играл, и играл эту песенку без конца… И эту, и многие другие… Он всегда что-нибудь играл.
Бархатное контральто смолкло. Фрау Майер заглянула в спальню и с улыбкой от уха до уха объявила, что идет на рынок купить вина и чего-нибудь вкусненького, чтобы отпраздновать приезд Райана.
Дверь за фрау Майер захлопнулась, и они остались в доме одни. Райан, нежно глядя за свою «немецкую маму», задал ей очевидный вопрос:
– А почему ты все-таки рассказала?
Ортруда ждала этого вопроса, и ответ у нее был давно готов:
– Потому что это конец. Я умираю.
– Не говори так…
– Я умираю, Райан. Я это знаю, – повторила Ортруда, не слушая его возражений. – У меня мало времени, а мне нужно было увидеться с тобой до того, как я умру. Потому что я должна тебе кое-что передать. Это подарок.
– Подарок?
– Да, подарок. Именно поэтому, когда стало ясно, что конец близок, я попросила тебя… – Она снова закашлялась. – Я попросила тебя приехать.
Удивленный Райан, который все еще стоял на коленях у кровати, держа в ладонях хрупкую руку Ортруды, ждал, пока его «немецкая мама» переведет дыхание.
– Я хочу подарить тебе рояль Йоханнеса, – произнесла Ортруда со всей торжественностью, на какую у нее хватило сил. – Хочу подарить тебе новый рояль «Гротриан – Штайнвег», который купила для Йоханнеса в Брауншвейге. Хочу, чтобы ты отвез его домой, в Челмсфорд. Хочу, чтобы он стал твоим, стал частью твоей жизни и жизни твоей семьи – Элис и детей. Хочу, чтобы вы научились играть на нем, наполнили его жизнью и любовью, потому что, как поется в песне: не важно, где мы, как нам живется и что с нами приключилось – если мы поем и играем музыку, все снова будет хорошо.
На следующее утро Райан поднялся очень рано.
У него возникла идея.
