Накануне, после его разговора с Ортрудой, когда она сказала, что хочет подарить ему рояль, фрау Майер вернулась вместе с мужем – таким же спокойным, улыбчивым и добродушным, как она сама. Они принесли бутылку белого вина Мюллер-Тургау, десерт и все, что нужно для приготовления саксонского картофельного супа с сосисками.
Когда суп был готов, герр Майер накрыл стол на кухне, а Райан и фрау Майер помогли Ортруде подняться с постели. Они ели суп и пили вино. Все, кроме Ортруды, которая ни к чему не притронулась.
Когда подошла очередь десерта, соседи, желая порадовать Ортруду, выставили на стол купленный в кондитерской биненштих с медом, молоком и миндалем. Тот самый биненштих, который Ортруда готовила каждую пятницу в те времена, когда Йоханнес учился в Лейпциге и приезжал домой на выходные. К пирогу она тоже не прикоснулась.
После неудавшегося ужина Майеры убрали со стола, уложили Ортруду в постель и ушли домой.
Райан остался ночевать в скромном домике под сенью готических башен Магдебургского собора, в комнате Йоханнеса – в комнате пропавшего без вести сына, где неизменно царил идеальный порядок, а постельное белье всегда было чистым и выглаженным.
Такой Райан и увидел эту комнату. Он положил наплечную сумку на одеяло и, перед тем как начать разбирать ее, еще раз огляделся. Повсюду были вещи Йоханнеса, и Райану показалось, что время в этих четырех стенах чудесным образом остановилось. Словно у комнаты была память и она решила навсегда сохранить воспоминание о гениальном ребенке, которого злосчастный поезд, набитый человеческим грузом, увез в темпе
Разобрав постель, Райан лег и выключил свет.
Но уснуть не удавалось: слишком много мыслей, слишком много эмоций для одного дня. Лежа в темноте и тишине, он пытался разобраться в своих чувствах и мыслях.
Его не покидало ощущение, что он и есть тот самый сын Ортруды, в чью гибель она все еще не верила и которого все еще ждала.
Он ворочался на кровати испуганного мальчишки, с которым столкнулся в день Рождества 1914 года на
Чтобы успокоиться, он протянул руку к сумке – удостоверился, что мятая тетрадка с нотами, которую он носил с собой с 1914 года, все еще там. Улыбнувшись, вспомнил тот незабываемый день и вдруг подумал о золоченой пуговице, подаренной им Йоханнесу. Интересно, где сейчас эта пуговица? И он дал волю фантазии.
Подобные мысли лишали сна, и Райан до утра не сомкнул глаз, вспоминая, размышляя и вслушиваясь в тишину, готовый тут же бежать к Ортруде, если вдруг она позовет.
Ортруда тоже не спала.
На душе у нее было светло и спокойно. Наконец-то, впервые за столько лет, кровать ее сына не пустовала. Наконец-то, пусть даже всего на одну ночь, скромный домик под сенью готических башен Магдебургского собора снова был полон. Она забыла о том, что ее легкие умирают. Ей казалось, она дышит в полную силу, наполняя их воздухом и радостью. Она испытывала одновременно счастье Сарры – матери, которая умела ждать, радость Агари – матери, которая умела быть стойкой, и удовлетворение Елисаветы – матери, которая верила в чудеса.
С мыслями об этих необыкновенных женщинах она закрыла глаза, в импровизированной молитве поблагодарила Бога за то, что дал ей второго сына, и попросила беречь этого сына и его близких. Потом, уверенная, что теперь все, что она должна была сделать, сделано, она попросила Всевышнего не заставлять ее больше ждать и позволить соединиться с двумя Йоханнесами: мужем – ее первой и единственной любовью, высоким, светловолосым, молчаливым человеком, которого она любила всегда, каждый день своей жизни, – и сыном, копией своего отца, гениальным пианистом, пропавшим без вести на
Райан поднялся рано, задолго до рассвета. Ночью он совсем не отдохнул, но много думал, и у него родилась идея. Блестящая идея. Прежде чем отправиться на кухню, чтобы сварить себе кофе, он подошел к стоявшему в столовой роялю, бесшумно придвинул банкетку, сел и поднял клап. Прочитал на внутренней стороне крышки название фирмы – «Гротриан – Штайнвег». Полюбовался прекрасным дизайном ар-деко. Несмотря на печальные обстоятельства, он испытывал чувство, похожее на радость. Его идею нельзя было назвать грандиозной, но тем не менее она казалась ему достойной внимания, и он был уверен, что Ортруде она понравится.
Горя желанием поделиться ею с Ортрудой, он, не подумав о том, что час очень ранний и даже краешек солнца еще не показался из-за другого берега Эльбы, вошел в спальню.
В сумраке еще не родившегося дня он с порога разглядел на кровати исхудавшее тело своей «немецкой мамы». Приблизившись, он с сыновней нежностью посмотрел на нее.
Ее светлые волосы совсем не поблекли – они были еще светлей, чем прежде. Нежная улыбка не угасла, а стала еще теплее. Красивое лицо совсем не побледнело – оно светилось отвагой.
И оливковые глаза – такие огромные, такие прекрасные… такие открытые. Райан закрыл их. С огромным почтением. Почти не касаясь век.
