И было дней мистера Фрая, когда познакомился он со старшим сержантом Райаном Моррисом под бирюзово-пурпурными окнами-розами центрального нефа собора, семьдесят четыре года; и вошел он в дом, где на небольшом пространстве между гостиной и столовой стоял рояль «Гротриан – Штайнвег», и узнал историю Йоханнеса, Ортруды и герра Шмидта, и познакомился с двумя малышами, не умевшими считать и звавшимися Скоттом и Эмили. И вместе сыграли они серенаду Уильяма Стерндейла Беннетта на изготовленном в Брауншвейге рояле, на котором прежде никто не играл.
И было дней мистера Фрая, когда был он благодаря Скотту и Эмили полон сил, восемьдесят два года. И велел он им соблюдать Десять Заповедей музыки и пианизма.
И было дней мистера Фрая, когда разразилась другая Великая война, восемьдесят восемь лет. И не мог он понять, как Бог допустил, чтобы такое повторилось.
И горше всего были для мистера Фрая дни, когда было ему восемьдесят восемь лет и Скотт ушел на фронт добровольцем, а Моррис-отец погиб в Дюнкерке, и когда было ему девяносто лет и он оставался с Эмили, пока тысячи и тысячи мужчин умирали по всей Европе.
Всех же дней мистера Фрая было девяносто один год, а органистом и регентом прослужил он к тому времени шестьдесят шесть лет, когда заболел он бронхитом, и лежал дома в постели, и вспоминал свою жизнь, полную любви и музыки. И думал о том, как похожа его жизнь на жизнь герра Шмидта.
И совершились все дни мистера Фрая, и Эмили вместе с прихожанами Челмсфорда установила небольшую памятную доску на северной стене маленького готического собора, рядом с дверью, ведущей к органу, – дверью, через которую мистер Фрай каждый день на протяжении шестидесяти шести лет входил в храм, чтобы заниматься тем, что он умел делать лучше всего: музыкой.
<p>37</p>И настало роковое 16 января 1945 года.
И ему пришлось поверить в судьбу.
С детских лет они с сестрой не раз слышали от отца, что все в жизни происходит по воле судьбы и от человека мало что зависит.
– А как иначе объяснить невероятную историю с Йоханнесом, Ортрудой, с роялем «Гротриан – Штайнвег»? – спрашивал Райан.
– Игра случая, стечение обстоятельств, совпадение? – предлагал свое объяснение скептик Скотт.
– Называй как хочешь, братец, – возражала его сестра Эмили, – но вспомни Парменида. Ничто не возникает из ничего.
– Да-да, помню. Я уже знаю, что все имеет причину и существование всего было предопределено с того момента, как эта причина возникла, но… – И уже не тоном попугая, нудно повторяющего заученную фразу из учебника философии, а совсем другим спрашивал: – А как же свобода воли? И что же свобода выбора?
– Их никто не отрицает. Но выше свободной воли стоит Провидение. Вспомни, как Бог открыл Исайе свои планы. Если тебе этого недостаточно, спроси у Бетховена, Чайковского, Верди или Бизе.
Скотт терпеть не мог, когда сестра менторским тоном начинала рассуждать на философско-теолого-музыкальные темы и поучать его, словно знала все на свете. Это выводило Скотта из себя, и он, махнув рукой («Да пусть говорит что хочет!»), прекращал спорить.
Но наступил роковой вторник, 16 января 1945 года, и Скотту пришлось вспомнить философско-теолого-музыкальные дискуссии, которые они с сестрой вели, и признать, что, возможно, отец и Эмили были правы. Возможно, все действительно решает судьба.
