Но нет. Страшное видение продолжало преследовать и мучить его. Магдебург все еще пылал. Его было видно отовсюду.
Они летели над Рейном. От ада, в который превратилась по его вине Саксония, Скотта отделяли двести семьдесят миль. Достаточно далеко, чтобы проклятое пламя исчезло из виду. Он захотел убедиться в этом.
Самолету уже ничто не угрожало, и Скотт вытер слезы и попросил Питера, своего второго пилота и бортинженера, взять управление на себя. Покинув кабину, он направился в хвостовую часть «Галифакса» на позицию Фрэнка Уилсона, хвостового стрелка – идеальное место для того, чтобы, посмотрев назад, убедиться: зарево пожара, уничтожившего Магдебург и обжегшего его сердце, наконец-то скрылось за горизонтом.
Фрэнк уступил командиру свое место.
С трудом забравшись в крошечную неудобную кабину, которую занимают хвостовые стрелки в бомбардировщике, Скотт окинул взглядом горизонт.
Нет! Этого не может быть!
Пылающий Магдебург все еще был виден.
Скотт был в отчаянии. Он смотрел на зарево и уже не понимал, видит его на самом деле или оно ему только мерещится.
И вдруг он почувствовал удар.
Грубый, жесткий, мощный и точный.
Он сразу понял, что дело плохо.
Оставив позади Рейн и решив, что дальше можно лететь, ничего не опасаясь, эскадрилья снизила высоту, и зенитная батарея ударила по потерявшему бдительность «Галифаксу» и пробила фюзеляж и правое крыло.
В тот же миг огромная четырехмоторная птица, всего за час до этого сеявшая смерть и разрушения в Саксонии, развалилась на две половины, устремившиеся вниз со скоростью нисходящей хроматической гаммы, которую мистер Фрай так часто заставлял Скотта играть.
Гарри, Джерри, Джек и Фрэнк погибли сразу. Питер и Чарли перевернулись на своих местах и попытались выпрыгнуть с парашютами, но им не удалось. Скотт даже не пытался: понимал, что ему не выбраться из тесной кабины. К нему вернулось спокойствие. Пылающий Магдебург исчез с горизонта. Пока он падал, в голове его продолжал звучать «Ingemisco»:
Страха не было. До самого конца. До последней минуты. Он успел подумать о случайности и предопределении и вспомнить один очень конкретный день своей жизни. День, когда его отец приехал в графство Эссекс, привез рояль «Гротриан – Штайнвег» и рассказал Скотту и его сестре Эмили историю Йоханнеса и Ортруды. День, когда он сам, еще не умевший считать, приблизился к роялю и был поражен тем, как много клавиш у этого чудесного инструмента.
Так что верил он в судьбу или не верил, но все свершалось по ее воле.
И прошло роковое 16 января 1945 года, и пришло 8 мая – День Победы.
На балконе здания Министерства здравоохранения перед собравшейся на Уайтхолле толпой премьер-министр Уинстон Черчилль поднимает правую руку, растопырив два пальца.
Этот жест знаком каждому англичанину. Он появился четырьмя годами ранее, когда, несмотря на то что эвакуация войск из Дюнкерка закончилась благополучно, все-таки еще никто не верил, что в конце концов в этой войне удастся одержать победу. Сейчас, после безоговорочной капитуляции Третьего рейха, этот жест приобрел особый смысл.
– Это ваша победа! Это победа знамени свободы в каждой стране. Это самый великий день в нашей долгой истории. Все вы – мужчины и женщины, каждый из вас – сделали все, что могли, для этой победы. Ни долгие годы, ни опасности, ни ожесточенные атаки врага не поколебали решимость британской нации. Да благословит всех вас Бог!
Охваченная радостью и вдохновленная речью премьер-министра, толпа начала распевать стихи, написанные поэтом Артуром Кристофером Бенсоном для последней части «Оды коронации» Эдварда Элгара.
Уинстон Черчилль, словно был не премьер-министром, а самим сэром Томасом Бичемом, дирижировал с балкона Министерства здравоохранения этим потрясающим англосаксонским хором – спонтанным хором, в котором все голоса, как по волшебству, зазвучали в унисон. Да это и было волшебство – волшебство музыки, придающей особую красоту важнейшим моментам нашей жизни.
