По ночам, каждая в своей комнате на втором этаже дома на Ипр-роуд, они со страхом и стыдом желали друг друга. Боясь нарушить установленный Богом закон и дать волю своим чувствам, они любили друг друга, друг к другу даже не прикасаясь, любили на расстоянии двух комнат, разделенных общей ванной.
Сидя на своих кроватях, они глубоко, медленно дышали. И сердца их бились в унисон. Удивительным образом их удары совпадали с той же точностью, с какой совпадают удары двух стоящих в разных местах метрономов. Это было как безмолвная музыка. Сначала
Под покровом сумерек снимали косынки и распускали волосы. Встав перед зеркалом – они висели в каждой комнате над комодом у кровати, – освобождались от униформы. Красная накидка, белый фартук, серое платье… Обнаженные, смотрели на себя в зеркало и узнавали себя.
Эмили: копна волнистых каштановых волос, такая же, как у ее матери. Элегантность и полные достоинства жесты, как у ее отца. Руки пианистки – изящные, гибкие, безупречные. Шелковистая кожа. Стройное, крепкое тело. Нетронутое. Новое. Полное музыки, которую еще только предстоит сыграть.
Оливия: небесно-голубые глаза, сияющие и полные жизни. Маленький рот, огромная улыбка. Сочные губы кроваво-красного цвета. Выщипанные рейсфедером брови, ослепительные, как и легкие пушистые волосы. Алебастровое тело, такое же белое и гладкое, как мех горностая. Девственный холст, на котором еще нужно научиться рисовать.
Вздохи, любовь… И грех. И чувство вины.
Если бы можно было избавиться от этой любви! Если бы все стало как прежде и не случилось того, что случилось! Если бы.
Две обнаженные девушки, стоявшие каждая в своей комнате перед своим зеркалом, чувствовали себя виноватыми, грешницами, но пути назад уже не было. Поздно. Они уже успели слишком хорошо узнать друг друга. Да и как можно было не влюбиться в эти прекрасные руки пианистки, в эти золотистые брови, в эту элегантность и в эти чудесные волосы – каштановые, золотистые, волнистые, пушистые, легкие?
Поздно. Слишком поздно.
Каждая в своей комнате, они мечтали прикоснуться к шелковистой коже и к коже, белой и гладкой, как горностаевый мех. Мечтали сыграть новую музыку, заключенную в их телах, – возможно, Ноктюрн соль минор Фанни Мендельсон.
Мечтали отыскать щель, куда могли бы забиться и спрятаться ото всех. Лазейку, через которую можно было бы ускользнуть от закона, данного Богом. Убежище, где они могли бы любить друг друга, не стыдясь и не совершая греха.
Но убежища не найти: эта любовь нарушает не только закон, данный Богом, но и человеческие законы.
С XVI века, со времен правления Генриха VIII, за содомский грех полагалась смертная казнь. Позднее, начиная с 1861 года, смертная казнь была отменена, но наказание за сексуальные отношения между мужчинами по-прежнему было строгим: минимум десять лет тюремного заключения и каторжные работы.
Правда, закон касался только мужчин, но
Ну и как тут найти убежище для любви не только греховной, но и преступной?!
Они его нашли.
Они научились жить двойной жизнью. Днем – одна, ночью – другая.
Днем они были медсестра Моррис и медсестра Тёрнер. Умелые, приветливые, всегда готовые помочь. Любимицы всего госпиталя. Просто подруги.
А ночью они становились Эмили и Оливией. Две влюбленные женщины терпеливо ждали, пока уснет на первом этаже хозяйка дома на Ипр-роуд. Удостоверившись, что она спит, неслышно выскальзывали в коридор, пробирались мимо ванной и проводили одну ночь в комнате Эмили, другую – в комнате Оливии.
В бесконечном пространстве, которое любовь способна каждую ночь создавать в четырех стенах, они узнали, что их любовь не была ни постыдной, ни греховной.
Они решили забыть о законе, данном Богом, которого не могли называть «отцом», и взяли в сообщники тишину и темноту, чтобы укрыться от закона человеческого, считавшего их преступницами.
В тишине и темноте они постигали сущность своих тел – новых и таких же прекрасных, как Ноктюрн соль минор Фанни Мендельсон.
Под покровом ночи на их горностаевых и шелковистых белых полотнах рождались прекрасные картины. Их создавала любовь. Настоящая любовь, Любовь с большой буквы.
Война шла пять лет. Пять лет они работали, боролись со злом и творили добро. И вот наконец Уинстон Черчилль с балкона Министерства здравоохранения объявил собравшейся на Уайтхолле толпе о победе.
Война закончилась, и медицинским сестрам, добровольно помогавшим своей стране в трудное для нее время, пришла пора возвращаться домой.
