Эмили сидела за роялем, Януш Боровский, настройщик, стоял у нее за спиной. Оба смотрели на рояль. Оба молчали, но эта тишина была наполнена музыкой, которую дано услышать немногим и которая была так прекрасна, что Эмили не сдержала слез.
– Плачьте, мисс Моррис, плачьте, – услышала она голос настройщика. – Плачьте сколько хотите, потому что этот рояль стоит всех слез мира.
Эмили поднялась и порывисто обняла настройщика. Было не важно, что она с ним едва знакома, что впервые увидела его двадцать минут назад. Ей казалось, что какая-то непостижимая сила связывает их с незапамятных времен, что она знает его всю жизнь. Она была счастлива, оттого что встретила человека, которому можно довериться, рядом с которым можно закрыть глаза, чтобы увидеть то, что действительно важно. Человека, который по каким-то неведомым ей причинам все знал о ее любимом «Гротриан – Штайнвеге».
Они разжали объятия.
Настройщик собрал свои инструменты, сложил их в чемоданчик и собрался уходить.
Уже в дверях обернулся. Его маленькие карие глазки сияли.
– Я вернусь через шесть месяцев, – пообещал он.
Эмили только кивнула в ответ. Слова были не нужны.
– Это особенный рояль.
Эмили снова кивнула.
– Совершенно особенный, – повторил Януш Боровский, перед тем как закрыть за собой дверь.
И между случавшимися раз в полгода визитами поляка-настройщика текла ее жизнь.
Наполненная жизнь.
Днем – работа. Сначала в больнице на Нью-Лондон-роуд, потом в новой больнице Брумфилда, за городом.
По вечерам и в выходные – музыка. Эмили не только помогала доктору Мидделтону работать с хором, но еще и давала дома бесплатные уроки всем детям, которые выражали желание научиться играть на фортепиано. Ей было не важно, хорошо или плохо пели хористы, талантливы или нет ее маленькие ученики, много или мало они занимаются, – она относилась к преподаванию с той же ответственностью, с какой относился к службе ее отец, уоррент-офицер первого класса Райан Моррис, и с тем же энтузиазмом, с каким ее саму учил когда-то мистер Фрай.
Достойная наследница не только отца и мистера Фрая, но еще и герра Шмидта, она делилась музыкой с такой радостью, что в соборе не было отбоя от желающих петь в хоре, а дом на Чёрч-стрит всегда был полон детей.
Псалмы и гимны для всех в соборе: и «Придите к Нему» Грэма Эллиотта, и «Jubilate Deo» до мажор Бенджамина Бриттена, и «Ave Maria» Роберта Парсонса, и мотет «Душа моя, есть страна», написанный Хьюбертом Пэрри во время первой Великой войны… Легкие произведения, которые дети могли играть на «Гротриан – Штайнвеге», по-прежнему стоявшем между гостиной и столовой: и непременные сонатины Клементи, и маленькие прелюдии Баха, и новые сочинения – детские пьесы Дмитрия Кабалевского…
Одним словом, дневные часы посвящались помощи ближним – работе в больнице, а вечера и выходные – музыке.
Днем у нее не было ни одной свободной минуты. Но наступала ночь, и возвращалось одиночество, и единственным, с кем она могла его разделить, был «Гротриан – Штайнвег», днем радовавший детей, а ночью становившийся наперсником Эмили.
Ночи были долгие, темные, заполненные печальными мыслями, потому что лекарства от печали не было и рана была неизлечима. Потому что проходил год за годом, а она не переставала думать об Оливии. Не переставала ее любить.
Чтобы не дать тишине возобладать над темнотой, Эмили и «Гротриан – Штайнвег» распахивали настежь окно, смотрели на звездное небо и призывали луну «Песней Луне» из первого акта «Русалки» Дворжака.
Они делали это втайне от всех.
Они пели и смотрели на небо. Понимали, что это, скорее всего, бесполезно, но все же пели каждую ночь. И каждую ночь Эмили благодарила серебристую луну за то, что служит посланницей ее запретной любви. Любви, которой уже не было, которая ушла – попрощалась и выбрала другой путь, но которую Эмили все же никак не могла забыть.
Вот почему, подобно Руфи, поклявшейся заботиться о Ноеминь до самой смерти, Эмили и ее рояль не прекращали играть. Взяв в соучастники ночь и луну, они поклялись всегда помнить об Оливии, заботиться о ней, любить ее до самого конца, даже если придется любить издалека, тайно и
