Добиваясь признания своего верховенства, папа Евгений IV заключал разного рода компромиссные соглашения и со светскими властителями, и с национальными церквами. На самые большие уступки он вынужден был пойти в отношениях с французской церковью, которая дальше других зашла в следовании духу Базельского собора, стремясь к максимальной автономии (вот они, так называемые галликанские свободы) и тем самым ущемляя папский централизм. В период понтификата Евгения IV долго казалось, что в борьбе концилиаризма и папализма победителем выйдет собор. Однако церковные и светские властители, феодалы и знать, увидев в этом опасность для себя, выступили против концилиаризма, в котором все более значительное место занимала радикальная составляющая, и предпочли поддержать папский монархизм – в его обновленном виде. Евгений IV посвятил целых две свои буллы осуждению принципа соборности, – правда, плодами его усилий, направленных на восстановление папского примата, смогут воспользоваться в недалеком будущем папы эпохи Ренессанса. На заре Нового времени оказалось, что истинным победителем в противостоянии папализма и концилиаризма стало государство, то есть находящиеся на подъеме национальные королевства (централизованные сословные монархии), которые использовали раздоры и функциональные неурядицы внутри церкви для того, чтобы упрочить влияние светской власти на церковь и внутри церкви.
При Евгении IV изменилась и структура политических силовых линий в Европе. В 1435 г. оборвалась династическая линия неаполитанских Анжу, и Неаполитанское королевство объединилось с принадлежавшей Арагону Сицилией, в результате чего было создано – под гегемонией Испании – Королевство обеих Сицилий. Южная Италия на столетия попала под испанское владычество. В Священной Римской империи после 1438 г. громадное наследство Люксембургов перешло вместе с императорской короной к Альбрехту Габсбургу. С этого момента ведущую роль в империи стали играть Габсбурги, – титул императора Священной Римской империи сохранялся за ними вплоть до Наполеона. Венгрия при Ягеллонах и Хуньяди, напрягая все силы, пыталась отбиваться от турок. Папа, решив помочь венграм, в 1442 г. послал в Буду легатом кардинала Чезарини. Папский легат даже принял участие в балканском походе Уласло (1444) и в битве под Варной погиб вместе с королем. (Скорее всего, он был убит во время бегства, став жертвой разбойников-мародеров.)
Итак, папство – хотя вселенский авторитет его значительно сократился, да и внутри Церковного государства ему пришлось делиться властью с феодалами и городскими патрициями – преодолело кризис XIV–XV вв. все же более успешно, чем его давний основной противник – Священная Римская империя. Великие общественные и политические преобразования конца Средневековья в Германии и в Италии происходили не в рамках единой империи, а в ставших самостоятельными провинциях и городах. Что же касается сословных монархий: Англии, Франции, Испании, – то тут, напротив, в результате общественно-экономического развития XIV–XV вв. централизация даже продвинулась вперед: укрепилась королевская власть, с устранением феодальных пережитков сложились единые национальные государства.
Переход от Средневековья к Новому времени, охватывающий два столетия, в истории папства также характеризовался большими противоречиями, двойственностью, переходными явлениями. Монархическая верхушка католической церкви постепенно расстается со средневековым миросозерцанием, со средневековым политическим укладом и к концу XVI в., обновившись и наполнившись свежей энергией, вступает в борьбу с идущей по пути секуляризации Европой Нового времени.
Переход от феодализма к буржуазному обществу в политической и идеологической сферах проходил еще в религиозных рамках – в тех рамках, в которых функционировало и папство. Во второй половине XV – начале XVI в. десять ренессансных пап делают папство великой духовной державой гуманизма и Ренессанса. И тем самым подготавливают и церковь, и ее руководство к назревшей, неизбежной реформе. Вторжение идей гуманизма в Курию и превращение папского двора в культурный и политический центр Ренессанса – все это уже само по себе представляет собой прекрасный пример разрыва со средневековым аскетизмом, отказа от средневековой картины мира.
