Но олицетворением небесной или святой Женщины является не плодовитая, благословенная детьми мать, а святая дева, бесплодная Беатриса, монахиня, мадонна, «donna angelicata», «вторую», т. е. духовную красоту которой мужчина религиозно обожает, как Данте свою Беатрису в «Чистилище» (Canto XXXI, 133 и далее):
А lui Nа bocca tua si che discerna La seconda belleza che tu cele.
Такой взгляд на женщину привел в средние века с одной стороны к культу Марии, а с другой к тесно связанному с ним романтическому культу женщины. Черпак справедливо указывает, что поклонение женщине было здесь весьма односторонне и относилось специально только к возлюбленной и к Марии, но не к женщине вообще, так что на ряду с ним в полной мере проявлялась также мизогиния. За то поклонение женщине в культе Марии и в рыцарском отношении к ней скоро приняло форму весьма земного характера и обогатило половую жизнь как того, так и позднейшего времени новыми и своеобразными чувственными моментами. Уже культ Марии, как это видно из изданных Евсебием Еммераном стихов и легенд, коренился в безусловно телесно-реалистическом взгляде на отдельные красоты девы Марии и в нем можно доказать мазохические, элементы, с которыми мы встречаемся также в известном поклонении женщинам СО стороны рыцарей, например, когда братья-марианиты для умерщвление своей плоти пожирали в кухне отбросы и помои и облизывали пораженные сыпью части тела, чтобы таким образом доказать свое поклонение и преданность Марии.
Далее, если рассмотреть ближе собственно светское поклонение женщине в средние века, то сейчас же бросается в глаза сходство с нашими современными мазохистами, на что указывал уже Альберт Эйленбург, большой знаток алголагнических явлений, в истории культуры. Происхождение рыцарского поклонение женщине, согласно новейшим исследованиям, не только в культе Марии и в «божественной любви», но и вообще объясняется тем чувством сладкого блаженства и эротического томления, которое в 11 и 12 веке появлялось у духовных лиц при их сношениях с женщинами. Это мечтательное религиозное чувство перешло затем и в светские круги и впервые обнаружилось в любовных песнях и любовных поступках провансальских трубадуров. Они систематически развили поклонение женщине и строго расчленили «культ любви» на четыре ступени, именно робкого, просящего, услышанного и действительного возлюбленного. Уже отсюда видно, что «услыцианию» предшествовал строгий период испытания, который и есть собственно центральный пункт культа женщины по отношению к даме сердца, эпитеты которой «militissa» и «equitissa» достаточно ясно выражают характер этих своеобразных отношений. Как и в. современном мазохизме, фантазия играет в средневековом любовном рабстве, по меньшей мере, такую же роль, как й действительность, хотя, как подчеркивает уже Вейнхолд, желанной наградой, в конце концов, была в большинстве случаев действительная отдача себя со стороны «повелительницы». Тем не менее, предварительный период, до достижения этой конечной цели (очень часто, впрочем, недостижимой) был обыкновенно для рыцаря-почитателя женщины мученичеством, несомненно, сильно окрашенным в половой акт цепью мазохистских страданий й всякого рода унижений, каким и теперь еще подвергают своих рабов «массажистки», «энергичные воспитательницы» и всякие, другие вообще представительницы мазохистской проституции. Мазохистский характер рыцарской любви обнаруживается частью в относительно безобидных актах, например, в ношении рубашки своей возлюбленной или в собирании ее волос, даже с лобка, в присутствии и прислуживании любимой даме, когда она ложилась в постель и раздевалась или же в так называемой «пробной ночи» воздержание во время совместного спанья с ней или, наконец, в типичном мученичестве, которое например миннезенгер Штейпмар считает неразрывно связанным с любовью, когда он говорит в одном из своих стихотворений, что уже по старым преданиям влюбленный должен быть мучеником. Влюбленные рыцари по приказанию своих повелительниц давали, например, вырывать себе ногти или бегали в честь их на четвереньках, переодетые волками, воя по-волчьи.
