В Иванов день городской староста Вюрцбурга со своими служащими принимал участие в праздничном обеде с музыкой в городском борделе. Когда император Сигизмунд, который в каждом городе, прежде всего, посещал бордель и считал это своей привилегией, прибыл в Берн, город заплатил по счету «за красивых женщин в переулке», а Эттерлин рассказывает: «dieselben zwo Eren und Herrlichkeyten, mit dem Wyn und mir dem Frowenhuss, rumte der Konig darnach, wo er bey Fflrsten und Herren sass, gar hoch, und hielt es gar für eine grosse Sach».
В Ульме, где император пробыл в 1434 г. несколько недель, этот коронованный поклонник борделей несколько раз посетил с лицами своей свиты бордель. До сих пор еще сохранился счет по расходам города на освещение борделей при этом случае. Такие же нравы мы находим и в других европейских странах. Вурмбранд рассказывает, например, об австрийском посольстве, которое в 1450 г. послано было в Португалию для приема невесты короля Фридриха IV, что во всех городах не только вообще заботились о нем, предоставляя ему все даром, но что и все проститутки были для него заказаны, ни одна не должна была брать ни пфеннига, только отмечать на бирке, а за все платил город. Здесь можно было найти негритянок и вообще красивых женщин, кто чего хотел». Проститутки принимали также участие в празднествах, устроенных в честь гостей.
Все эти обычаи объясняются тем, что публичные дома считались вполне легализованными публичными учреждениями, служившими государственным надобностям, именно предупреждению прелюбодеяние и соблазнение честных женщин. Соответственно этому обитательницы их считались состоящими на государственной службе, не имели права не исполнять своих обязанностей и должны были по-своему служить общественному благу, что в некоторых государствах было даже установлено законом. Так, в знаменитом нюренбергском полицейском уставе, «Ordnung der gemeinen Weiber in den Frauenhausern», сказано; «Und wiewol die gemeinen weiber frey und nach irem namen gemein sein sollen, so haben sich doch etlich derselben gemeinen wey– ber unterstannden, sundere buischafft, die sy nennen ir liebe menner, zu haben, deshalb dann in verganngen tagen vil gezennckes, unwillens, zwitracht und unnutz enststanden ist, demnach und solichen unrat kunfftig zu unndersten undzu ftirko– men ist eines rats ernstlich meynung, das sollchs hinfür nit mer sein, noch von dem frawenwirt gestattet oder verhenngt werden sol, sunder ein yede fraw sol zu zeiten, so sie darzu geschickt ist, einen yeden des begerenden one underschied bey tag und nacht und ungewaigert auff einigen lieben manne gemeinschafft leisten, ungeverüch, und besonder, so ir eine einichen manne nachtz bey im zu sla– fen oder zu ligen zugesagt hatte, dem sol sy das hallten, Dann: von wem das überfaren wurde, den solte ein rate oder die fünff herren am hader darumb staffen nach gestalt seyner verhanndlung».
Как мы уже упоминали выше, наряду с общественным признанием проститутки, мы всюду находим, как удивительное противоречие, общественное презрение к ней. Позор проституток разделяли с ними в средние века евреи, еретики, бродяги, прокаженные и палачи. Опороченность проституток выразилась, прежде всего, в том, что они должны были – например в Брауншвейге и Франкфурте-на-Майне – подчиняться палачу и платить налог или же, как, в Базеле, жить поблизости от палача и вообще оставаться в тесном общении с ним. Это общественное презрение уже рано выразилось в законодательстве: по закону, применение слова «проститутка» по отношению к честной женщине наказывалось, как тяжкое оскорбление. Вообще, всякие более или менее близкие отношение с проститутками считались позорными. Особенно характерным в этом отношении является одно место из масленичного представления 15 века, в котором старшина присяжных предлагает применить к обвиняемому, разлучившему жениха с его невестой, следующее наказание:
В другом стихотворении сказано:
