Таким образом как бы официально констатировалось, что в войне с италиками Рим поставил на карту свое существование не ради какой-либо великой цели, а только для удовлетворения своего тщеславия. Теперь, при первом временном затруднении, Рим, для того чтобы собрать на несколько тысяч солдат больше, пожертвовал всем, чего достиг в союзнической войне столь высокой ценой. Действительно, в Рим прибыли войска из городов, которым эта уступчивость шла на пользу. Но вместо многих обещанных легионов они прислали в общем не больше десяти тысяч человек. Еще важнее было бы достигнуть соглашения с самнитами и с жителями Нолы и, таким образом, получить возможность использовать войска вполне надежного Метелла для обороны столицы. Однако самниты предъявили такие требования, которые напоминали кавдинское иго. Они потребовали возвращения захваченной военной добычи и выдачи пленных и перебежчиков, сохранения за собой захваченной ими у римлян добычи, и, наконец, дарования права римского гражданства как самим самнитам, так и перешедшим к ним римлянам. Даже в своем крайне тяжелом положении сенат отвергнул столь унизительные условия мира. Однако он приказал Метеллу оставить на месте только небольшой отряд, а все сколько-нибудь освободившиеся войска лично повести из южной Италии в Рим. Метелл повиновался; но в результате самниты напали на оставленный Метеллом слабый отряд его легата Плавтия и разбили его; гарнизон города Нолы вышел из города и сжег соседний город Абеллу, бывший в союзе с Римом. Тогда Цинна и Марий согласились на все требования самнитов. Какое им было дело до чести Рима! Самнитские подкрепления усилили ряды мятежников. Чувствительной потерей было также, что после неудачного для правительственных войск сражения город Аримин был занят мятежниками. Таким образом отрезан был важный пункт, соединявший Рим с долиной По, из которой ожидались подкрепления и съестные припасы. Наступили нужда и голод. Большой и многолюдный город, в котором было сосредоточено много войск, был плохо снабжен продовольствием. Марий всячески старался отрезать подвоз припасов в Рим; он уже прежде преградил Тибр плавучим мостом, а теперь, завоевав Анций, Ланувий, Арицию и другие пункты, завладел также открытыми до тех пор сухопутными путями сообщения. Одновременно Марий заранее утолял свою жажду мести: повсюду, где он встречал сопротивление, он приказывал убивать всех граждан, за исключением предателей. Последствием голода были заразные болезни, они свирепствовали в войсках, густо скученных вокруг столицы. Из армии ветеранов Страбона погибло от болезней, как сообщается, 11 тысяч человек, в войсках Октавия — 6 тысяч. Однако правительство не отчаивалось, а скоропостижная смерть Страбона была для него счастливым событием. Страбон умер от моровой язвы85. Народные массы, которые по многим причинам ненавидели Страбона, стащили его труп с погребальных носилок и волочили его по улицам. Уцелевшие остатки армии Страбона консул Октавий присоединил к своим войскам. По прибытии Метелла и по смерти Страбона правительственная армия снова была по крайней мере на уровне сил противника и могла пойти на сражение с ним. Для этого она выстроилась у Албанской горы.
Однако дух солдат правительственной армии был сильно поколеблен. Когда перед ними появился Цинна, они встретили его радостными возгласами, словно он все еще был их полководцем и консулом. Метелл счел целесообразным уклониться от сражения и отвести войска в лагерь. Даже сами оптиматы начали колебаться, и среди них возникли разногласия. Одна партия, во главе которой стоял почтенный, но упрямый и недальновидный консул Октавий, упорно восставала против всяких уступок; более опытный в военном деле и осторожный Метелл старался достигнуть соглашения. Однако свидание Метелла с Цинной вызвало сильное озлобление среди крайних элементов в обеих партиях: Цинна был для Мария слабохарактерным человеком, а Метелл для Октавия — изменником. Солдаты, и без того сбитые с толку и не без основания не доверявшие руководству не испытанного в боях Октавия, уговаривали Метелла принять на себя командование. Когда Метелл отказался, солдаты начали массами бросать оружие и даже переходить на сторону врага. Настроение граждан становилось с каждым днем все более угнетенным и тяжелым. Когда Цинна объявил через глашатаев, что рабам, перешедшим на его сторону, будет дарована свобода, последние массами устремились из города в неприятельский лагерь. Однако, когда было сделано предложение, чтобы сенат обещал свободу рабам, вступившим в армию, Октавий решительно воспротивился этому.
