— Волосы зацепились, — призналась отчаянно пытаясь нащупать руками эту злосчастную пуговицу. Вместо неё нащупала я кое-что совершенно другое и, как ошпаренная, отдёрнула пальцы, чувствуя, как мучительный румянец заливает щёки. Мне показалось, или он действительно простонал что-то невразумительное.
— Лежи уже, не рыпайся. Мы почти приехали. Сейчас освобожу тебя, — хрипло велел Руслан, а мне оставалось только послушаться и не думать, что означает выпирающий через его ширинку бугор. Хорошо, что я не лицом к нему была, иначе бы сгорела от стыда.
Так я утешала себя всё то время, что Руслану понадобилось, чтобы доехать до дома. С его колен мне, конечно, мало что было видно. Но, когда машина заехала в гараж, сразу стало понятно, просто потому, что освещение поменялось. Ещё минута и двигатель глохнет. А мы остаёмся и дальше в этом нелепом положении.
— Руслан?
— Подожди. Я думаю.
— О чём? — он, что издевается? Может у меня спина уже затекает? Я уже молчу о том, что от моих щёк уже обжечься можно. И это вряд ли температура.
Кажется мужчина всё-таки приступил к моему освобождению. За волосы несильно потянули, раздался недовольный вздох.
— Потерпи, ты сильно затянула, когда дёрнулась. Пытаюсь распутать.
Мне отчаянно захотелось развернуться и посмотреть что именно я там затянула, но наверное так сделаю ещё хуже.
— Может отрежь чем-то? — Пусть сделает уже что угодно, лишь бы избавил меня от этой нелепой ситуации.
— Ещё чего удумала! — возмутился он, словно я не свои волосы имела в виду, снова немного дёрнул за пряди и наконец произнёс желанное. — Всё, свободна.
Я с такой скоростью распрямилась, что даже голова закружилась. И лишь когда перед глазами перестали плясать чёрные точки, решилась посмотреть на Руслана. Он сидел, положив руки на руль и закрыв глаза. Наверное, злится. А как ещё? Приютил, помог, а я ему чуть аварию не устроила, ещё и облапала.
— Прости, пожалуйста, — вот не хотела я, чтобы голос мой звучал так жалобно. Ууу, стыдобища.
Он приоткрыл один глаз, глянул на меня искоса и сообщил.
— Прощу. Как только ты мне всё расскажешь. Без утайки. Вот сейчас пойдём в дом. Сядем обедать. И ты абсолютно всё мне выложишь.
— А если нет? — обречённо спросила я.
— Тогда не прощу.
Вот так просто. Знать бы ещё, чем это для меня обернётся? В то, что он сделает мне что-то плохое, я уже, пожалуй, не верила. Или не хотела верить. Ну не может же он передумать? Под ложечкой неприятно заныло. Пускай лучше опять выгонит.
— Котёнок, что ты там себе сейчас напридумывала? — устало спросил мужчина, а когда я мотнула головой, отрицая что бы то ни было, внезапно наклонился, оказавшись слишком близко, ухватил жёсткими пальцами за подбородок, заставляя смотреть в глаза. А там бушевала буря. — Вот скажи, я тебя хоть чем-то обидел? Дал повод считать себя подонком?
На каждый его вопрос я трясла головой и мои глаза становились всё больше и больше.
— Тогда почему ты сжимаешься, словно я тебя одной фразой ударил? Ничего тебе не будет, если не расскажешь. Поняла? И шантажировать я тебя не собираюсь.
Он отпустил и, тяжело вздохнув, открыл дверь со своей стороны. Выбрался из своей машины. Но вместо того, чтобы пойти открывать мне, как раньше, застыл с мрачным выражением лица, даже руки на груди скрестил. Я почувствовала себя нашкодившим котёнком. Выбралась из машины, подошла к нему, а Руслан молча махнул рукой на дверь во двор. И вот это его молчание окончательно меня добило осознанием, я таки обидела его. И ведь действительно, как можно было рассуждая, какой он весь замечательный, через каких-то полчаса уже думать, что этот мужчина будет меня шантажировать своей помощью, или ещё чем. Дура, я и есть дура! Вот только плакать не буду. Не надо ему моих слёз видеть. И так на него слишком много меня и моих эмоций вывалилось. Хорошо, что хмурый мужчина идёт позади, и не видит, как я украдкой вытираю мокрые щёки.
Вот тебе и боец-Катюша! Размазня я, а не боец. Расклеилась совсем. Пока дошли до двери, я уже успела спрятать свой позор, но всё равно отвела взгляд, пряча покрасневшие глаза. А в доме, Руслан буркнув что-то, чтобы я покушала и не ждала его, ушёл наверх, оставив меня одну, наедине со своими мыслями и самобичеванием.
На кухню я забрела скорее от желания ему угодить, чем от реального голода. На столе стояла тарелка с остатками утренних блинов. Посмотрела я на них, и поняла, что станут они мне поперёк горла. Ну не могу я так. Терпеть не могу, когда на меня обижаются. Чувство вины, оказывается, почти так же ужасно, как безысходность, так же разрушительно, как отчаянье. Мне почти физически было больно от мысли о том, насколько я не права, насколько глупо я себя повела, как сильно я накосячила. Опять.
