Когда она проснулась, циферблат на стене показывал четвёртый час ночи. Рядом никого не было. На стуле в комнате она обнаружила одежду, в которой пришла — вся она, включая даже чулки, была постирана и высушена. Не рискуя медлить, она быстро облачилась и спустилась на первый этаж. Лоренца нигде не было видно. Кинувшись к двери и обнаружив ту незапертой, сестра выбралась наружу, залезла в незапертый же мерседес, завела мотор и направилась домой. Стены женского монастыря святой Елизаветы манили её ощущением самого настоящего дома, и для неё той ночью не было в целом свете ничего милее них. Встретив саму аббатису, готовящуюся в столь ранний час к утренней молитве, Катарина растерялась. Двое суток прошло с тех пор, как она последний раз видела матушку настоятельницу. Но та лишь мягко и как-то сочувственно ей кивнула и взглядом указала на лестницу. Катарина поняла всё без слов — матушка прочла её страх. Неужели то, что довелось пережить сестре, так сильно её изменило? Судя по реакции аббатисы Марии — так оно и есть.
Уже в келье, сбросив ненавистные одежды и зарывшись голым дрожащим телом в ситцевый пододеяльник, она получила сообщение на телефон. Кто мог побеспокоить её в такое время? Неужто снова он? Но она ошиблась: на экране высветилось лишь автоматическое сообщение мобильного банка, оповещающее о том, что скудный счёт дебетовой карточки, на которую сестра Катарина получает своё жалование за работу в пресс-центре епископата, только что был пополнен неизвестным отправителем на тысячу евро. Уткнувшись лицом в тощую подушку, глушащую рваные рыданья, Катарина забылась болезненным сном, полным кошмаров.
***
Следующие двое суток принесли Катарине столько успокоения, сколько она уже и не надеялась получить в этой жизни. Заглушая боль физическую таблетками, она лечила боль душевную молитвами, исправно посещая все коллективные и не пренебрегая индивидуальными. Питаясь скромно, она усмиряла тело, работая в саду — приводила мысли в порядок, а редкие свободные часы проводила в монастырской библиотеке, углубляясь в изучение наследия таинственного Диппеля. Наутро третьего дня она набралась смелости и набрала номер телефона. Профессор Гессле был вежлив и, кажется, даже заинтересовался её изысканиями. По крайней мере, результатом телефонной беседы стало приглашение лично встретиться с профессором на его родной краеведческой кафедре. Собрав книжки и собственные записи в объёмную сумку, одевшись как можно скромнее и опрятнее, начистив позолоченное распятие и цепь до блеска, сестра без проблем выпросила у матушки дозволения отлучиться и отправилась в Мюнхен. Её ждал долгий путь, и по пути она мысленно репетировала речь, с которой выступит перед профессором. Были у неё и свои догадки, и свои предположения, но то, чего ей не хватало — это мнения эксперта. Его-то она и надеялась получить от именитого учёного.
Встреча заняла, ни много ни мало, более трёх часов. Она была столь же содержательной, сколь и обескураживающей. Профессор попросил сестру одолжить ему рюккерсдорфские книги для изучения, и та согласилась, выдвинув условием тайность их встречи и всего, с нею связанного. Профессор спорить не стал — мысли, которые он разделил с девушкой, были слишком тяжки, и секретность в данном деле стала не столько капризом, сколько вопросом безопасности.
Немного обрадованная, немного обеспокоенная, но очень голодная и уставшая, сестра, уже налегке, покидает стены университета. Солнце близится к закату, и, перекусив дёнером и газировкой из фургончика с турецким фастфудом, она, не теряя времени, трогается в обратный путь.
До Аугсбурга добирается уже затемно. Припарковав машину в паре кварталов от нужного места, она там же, в тёмном салоне, сбрасывает клерикальную верхнюю одежду и остаётся в безликом трикотажном свитерке и свободного кроя брюках старомодного морского фасона “клёш от бедра”. Не крикливо: как раз подойдёт, чтобы затеряться в толпе. Прогулявшись до бара пешком, она смело заваливает внутрь. Штеффи уже ждёт. Завидев Катарину, она орёт бармену через стойку: “Видишь вот эту проходимку? За моё бухло платит она!”. Едва приблизившись к стойке и заняв пустующий стул, Катарина кладёт на гладкую поверхность новенькую пятидесятиевровую бумажку — только что из банкомата. Глаза у Штеффи загораются, и она тушит пожар очередным шотом какого-то грязно-бурого пойла.
— Твоё здоровье, монашка, — с грохотом ставит она пустую стопку рядом с купюрой. — Я когда твоё смс получила, чуть не поперхнулась. Неужели, думаю, по кулаку моему соскучилась, тварюга? Ну, говори, зачем позвала: поиздеваться или же похвастаться? Смотрю, твой трахаль… покровитель и финансово тебя не обижает…
Она бы болтала ещё долго — алкоголь развязал ей язык, а обида до сих пор не даёт душе покоя, но Катарина одной фразой ставит бывшую подругу в затруднительное положение:
— Мне нужна твоя помощь.
— Чего-о, — у той аж глаза округлились от таких новостей.
