Берта Соломоновна Садовская (девичья фамилия Блюменштраух), рождённая в 1908 году в городе Одессе в семье мелкого лавочника Соломона Блюменштрауха, имела весьма впечатляющую биографию.
В молодости она была очень хороша собой, о чём свидетельствовали приложенные к платтендату обработанные фотографии с восстановленным цветом. С них смотрела типичная юдская красавица с огромными печальными глазами и пухлыми губками бантиком. Даже носик маленькой Берточки был удивительно миловидным. Личико лучилось безмятежной невинностью. Фридрих сразу заподозрил неладное: в этом тихом омуте просто обязаны были водиться черти.
Чертей оказался целый пандемониум.
Первый раз юная Берта показала зубки в одиннадцать лет. В марте 1919 года она убежала из дому с любовником, прихватив с собой всё, что папа сумел спрятать от бандитов и сменяющих друг друга властей города. Тогда, впрочем, это никого не взволновало: большевики стояли у Перекопа, вокруг Одессы бушевало крестьянское восстание, так что проблемы семьи Блюменштраух на таком фоне тушевались. Потом город захватил атаман Григорьев, и о законности и правопорядке пришлось забыть надолго... В платтендате стояла пометка: «на период 1919-1924 нет данных».
Имя Берты Блюменштраух всплыло только в двадцать пятом году. Она проходила в качестве свидетельницы по делу некоего Зайдера, бывшего сутенёра, а потом приспешника и впоследствии убийцы высокопоставленного большевика Котовского. Какие именно показания она давала, осталось неясным: в остатках большевицких архивов многого не хватало. Зато сохранившиеся оперативные сводки советского угро указывали, что девушка успела получить известность в бандитских кругах под именем «Вера-маленькая» как удачливая наводчица. Однако трогать Берточку за вымечко никто даже и не пытался: девочка оказывала особые услуги ГПУ и даже носила именной наган, вручённый «за раскрытие контрреволюционного заговора».
В двадцать девятом году Берта решает остепениться и выходит замуж за Моисея Фельдмана, бывшего сотрудника одесской чрезвычайки. В тридцать седьмом его расстреляли. Обычно члены семей врагов народа, как это тогда называлось, тоже получали свою долю неприятностей, но молодая супруга Фельдмана успела обзавестись серьёзными связями среди одесских коммунистических функционеров верхнего звена. Не прекращалась и её работа на тайную полицию: в предвоенные годы Берта сдала в общей сложности около тридцати человек, в основном из армейского комсостава.
Фридрих с брезгливым любопытством просмотрел характеристику Берты Блюменштраух, сохранившуюся в её гэпэушном досье. Неизвестный чекист, работавший с Бертой, был, видимо, человеком не очень образованным (как и большинство большевиков), но природно проницательным, а потому выражался кратко и точно. Для Берты у него нашлось одиннадцать слов: «Идейно не подкована. Любит тратить деньги. Чувств к людям не имеет». Фридрих подумал, какая бездна пролегает между «любит деньги» и «любит тратить деньги», и оценил меткость формулировки.
После прихода в Одессу освободительных войск красотка Берта оказала неоценимую помощь гестапо, дав подробнейшие сведения на множество большевицких активистов разного уровня и калибра. На сотрудничество она вышла сама. Похоже, «чувства к людям» ей и в самом деле были чужды. Что бы там ни говорил Кант, но некоторые люди и впрямь лишены нравственного закона в сердце, искренне считая его придумкой для дураков, только мешающей жить весело и вкусно. Власов постарался подобрать подходящее выражение и решил, что случай Берты хорошо описывается словосочетанием «моральная неполноценность».
Как бы то ни было, благодаря её сведениям удалось в кратчайшие сроки нейтрализовать политическое руководство одесского красного подполья. Фридриху опять вспомнилась фразочка про кошку в перчатках.
Берту отблагодарили. Через пару лет она уже руководила женской секцией одесского ОЖБТ — Объединения жертв большевицкого террора. В жертвы террора ей записали расстрелянного мужа. Однако через два года у неё начались неприятности. Лихорадка первых лет оккупации сменилась более продуманной политикой, в том числе и в области безопасности. Руководство местных безопасников сменилось. Берта перестала быть нужной, зато в город начинают возвращаться люди, имеющие к «Вере-маленькой» серьёзные личные претензии... Берта перебирается сначала в Киев — по старой привычке прихватив с собой кассу секции — а затем, перед началом депортации украинских юде в Израиль, бесследно растворяется в пространстве.
