— Гуманны по отношению к преступникам или по отношению к их жертвам?
— Послушайте, если вы будете все время перебивать... — Эдик уже не скрывал своего раздражения.
— Хорошо, хорошо, — смиренно согласился Власов. — Закончите свою мысль. Так кто же не должен сидеть в нацистской тюрьме, но, тем не менее, там сидит?
— Во-первых, осужденные за их идеи, — принялся перечислять Эдик.
— За любые? — уточнил Фридрих. — Я не имею в виду, разумеется, идеи сторонников демократии. Но если человек, например, большевик, или идейный сторонник исламского терроризма? Его — тоже нельзя?
— Тоже, — непреклонно кивнул Эдик. — Если человек — мусульманский экстремист, это, конечно, плохо. Но судить его надо за то, что он бомбу взорвал, а не за то, что он мусульманский экстремист. Пока не взорвал — судить не за что.
— Ясно, — тоном примерного ученика ответил Власов. — Значит, полицейский не должен стрелять в бандита, чтобы предотвратить убийство. Он должен дождаться, пока тот убьет невинного человека. Кстати, за вождение машины в пьяном виде тоже нельзя карать? Надо обязательно дождаться, пока они кого-нибудь собьют? В Штатах, насколько я знаю, пьяных водителей наказывают, и довольно сурово.
— Это некорректная аналогия, — торопливо возразил Эдик.
— Почему? — невинно спросил Власов.
— Вы сами это прекрасно понимаете! — взорвался плешивый, не найдя более подходящего аргумента.
— Есть такая вещь, как презумпция невиновности, — наставительно изрекла толстая в розовом. Судя по выражению её лица, она припоминала чьи-то слова — или, может быть, статью в любимой газете. — А если по-вашему рассуждать, так надо, значит, убивать всякого, кто может преступление совершить. Тогда давайте убивать всех прямо при рождении! Так, что ли? — она откинулась на стуле, донельзя довольная собой.
— Вероятность, что преступление совершит его идейный сторонник, гораздо выше, чем что его совершит средний человек, — заметил Власов, слегка споткнувшись на конструкции «чем что». — Разумеется, обычный человек тоже способен на убийство или ограбление. Но его взгляды не вынуждают его убивать или грабить. Принимая же идеологию, которая ради своего торжества прямо требует убийств и грабежей, он или сам станет грабителем и убийцей, либо, как минимум, будет одобрять и поощрять убийства и грабежи, совершаемые сторонниками разделяемой им идеологии. Разве не так?
— То есть, — Эдику, похоже, пришла в голову какая-то идея, — вы хотите сказать, что следует наказывать всех тех, чьи идеи прямо подталкивают их на преступления?
— Во всяком случае, это было бы логично, — осторожно заметил Власов.
— Вот мы и говорим, что нацизм — это преступная идеология. Она, по вашим же словам, заставляет совершать или одобрять преступления. Например, детоубийства. Или выселение так называемых неарийских народов.
— Вот именно! — выкрикнула тощая девица. Остальные одобрительно зашумели.
— Ну уж нет, — возразил Фридрих. — Давайте называть вещи своими именами. Вы же не хотите сказать, что злые нацисты убивают чьих-то детей просто для того, чтобы доставить горе их родителям? Они ведь, кажется, приводят какие-то аргументы в защиту подобной практики? Они вам знакомы, эти аргументы?
— Я вам уже говорила, — неожиданно возвысила голос Франциска, — никакие... слышите, никакие!.. рациональные соображения не могут оправдать машину детоубийства. Я даже не говорю о муках убиваемых детей, у которых отнимают жизнь ради отвлечённых догм евгеники! Но ещё есть страдания родителей. Мать, ребёнку которой угрожает опасность... у которой отнимают её малютку, её кровиночку, чтобы лишить жизни... да она готова отдать собственную жизнь, чтобы только защитить его! — она обвела взглядом аудиторию.
«Нехитрый манёвр» — подумал Власов. Похоже, госпожа Галле искала случая лишний раз намекнуть аудитории на то, что её недостаточно впечатляющее выступление накануне было продиктовано страхом за сына.
— Да, — согласился он, — родители таких детей страдают. Но ещё больше они страдали бы, если бы ребёнок остался жив. Вы знаете, что это такое — жить с умственно неполноценным, содержать его, заботиться о нём, терпеть его? Или, в случае неизлечимых болезней — каждый день смотреть на то, как вашего ребёнка покидает жизнь, капля за каплей? Что может быть хуже этой пытки? А ведь это может продолжаться годами. За это время родители, если они здоровы, могли бы завести новых детей — или же сознательно отказаться от продолжения рода, если они больны. А если такой ребенок переживет своих родителей, кто будет заботиться о нем после их смерти?
— Стоп-стоп-стоп! — выставил ладонь вперёд Эдик. — Давайте не будем здесь рассуждать о том, что чувствуют умирающие. Вы, кажется, задали вопрос о том, кто не должен сидеть в тюрьме. Может быть, сначала выслушаете ответ?
— Да, разумеется, продолжайте, — тут же отступил Фридрих на прежние позиции. — Мне очень интересно, — добавил он, не лукавя: ему и в самом деле было интересно.
