– Помилуйте, барин, – сказал ящик. – Мы часто ездим с большими господами, так вот кое-чего и понаслышались от них…
Толстой говорил: «Есть три сорта рассказчиков смешного: низший сорт – это те, которые во время своего рассказа сами смеются, а слушатели не смеются; средний сорт – это те, которые сами смеются, и слушатели тоже смеются, а высший сорт – это те, которые сами не смеются, а смеются только слушатели». Лев Николаевич советовал, когда рассказываешь что-нибудь комическое, самому не смеяться, а то вдруг у товарищей сделаются скучные лица, и тогда вам станет неловко. Сам он любил рассказывать смешное с серьезным и даже грозным выражением лица. И каламбурил до конца своих дней. Однажды Софья Андреевна, жена писателя, принесла мужу лечебные капли. Толстой закапал и вдруг начал пищать. Жена в испуге закричала: «Левочка, что с тобой?!» А он очень серьезно ответил: «Так ведь тут написано: принимать по три капли, после пищи».
В разговорах и в переписке Толстой любил подтрунивать над своими собеседниками – в особенностями над литераторами. «Поезжайте за границу, выдьте замуж, подите в монастырь, заройтесь в деревню, но не будьте ни секунды в нерешительности. Это самое тяжелое и даже вредное состояние», – такой совет он дал одной даме.
А молодым писателям обычно говорил так: «Бросьте литературу, если хотите послушаться старика. Мне что ж! Я скоро умру… Но вам, начинающим, незачем тратить попусту время и развращаться». Как-то спросили Льва Николаевича, читал ли он книгу госпожи Н. Он воскликнул: «За что? Разве я вам что-нибудь дурное сделал?» Выслушав стихи Константина Бальмонта, Толстой меланхолически повторял: «Глупости, глупости…» Поэт потом говорил: «Старик ловко притворился, что ему не понравились мои стихи».
Из современных писателей он выделял Антона Чехова. Восхищался его рассказами. Но о театральных произведениях имел иное мнение. Однажды, после теплой беседы, он сказал Антону Павловичу на ухо громким шепотом: «А всё-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы ещё хуже!» А модного новеллиста Леонида Андреева он припечатал одной фразой: «Он пугает, а мне не страшно».
У Толстого были сложные отношения с поэзией. Он любил стихи, боготворил Пушкина, ценил творчество своего приятеля Фета. И сам время от времени писал стихи, не только сатирические, но всегда не без юмора:
Но к концу жизни он стал максималистом – и принялся отрицать искусство, в том числе и поэтическое. В письме 1908 года к С.В. Гаврилову он в весьма ироническом стихе определил сущность поэзии: «Я вообще считаю, что слово, служащее выражением мысли, истины, проявления духа, есть такое важное дело, что примешивать к нему соображения о размере, ритме и рифме и жертвовать для них ясностью и простотой есть кощунство и такой же неразумный поступок, каким был бы поступок пахаря, к<отор>ый, идя за плугом, выделывал бы танцевальные па, нарушая этим прямоту и правильность борозды.
Стихотворство есть, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, очень глупое суеверие. Когда же оно еще плохое и бессодержательное, как у теперешних стихотворцев, – самое праздное, бесполезное и смешное занятие».
И дружба, и соперничество связывало Толстого с Тургеневым. Лев Николаевич волновался, что более легкомысленный приятель сильнее играет в шахматы… Однажды – впрочем, не из-за шахмат – они едва не доссорились до дуэли, но потом примирились. И Тургенев, бывая в России, любил заезжать в Ясную Поляну. За год до смерти седой, погрузневший Иван Сергеевич ужинал у Толстых в Ясной Поляне и решил показать им новомодный французский танец – канкан. Все смеялись, били в ладоши, а Тургенев отплясывал. Толстой посмеивался, а вечером записал в дневник: «Тургенев – cancan. Грустно».
О Максиме Горьком он говорил – не без уважения, но с иронией: «Злой человек. Он похож на семинариста, которого насильно постригли в монахи и этим обозлили его на все».
