– Снимаю трубку и слышу: «Дорогой мой, хочу попросить вас об одной любезности. Не в службу, а в дружбу. Сегодня у меня назначена встреча с читателями на избирательном участке. Но подводит сердце. Не могли бы вы меня выручить и выступить вместо меня?»
– Я оторопел, – продолжал Михаил Львович. – Заикаясь, ответил, готов хоть сейчас. Но вопрос в другом: согласится ли публика на такую замену?
– Не понимаю, – подал голос Маршак.
– Ну как же. Избиратели, прочитав в пригласительных билетах о встрече с Маршаком, приведут с собой детей. И что я с ними буду делать?
– Это исключено, – категорически заявил Самуил Яковлевич. – В билетах ясно указано: встреча с избирателями, а не с детьми избирателей. Я очень рад, голубчик, что вы быстро откликнулись на мою просьбу.
– В назначенный час я приехал по указанному адресу на избирательный участок. И только приоткрыл парадную дверь, понял, что был прав: подъезд был наполнен детским писком, напоминавшим птичьи базары. Молодые люди пришли на встречу с автором «Мистера Твистера» и «Человека рассеянного». Для меня это была первая встреча с подобной аудиторией.
И вот я появился на сцене. И первое, что услышал, был детский голосок: «Смотри, дядя Маршак приехал». Я тут же, наверное, напрасно отреагировал: «Ребята, я – не Маршак».
Зал оглушительно откликнулся стоном разочарования.
Тут же я поправился: «Но я тоже пишу стихи и сейчас прочту вам их».
Но зал уже не реагировал на мое предложение. Он продолжал неодобрительно шуметь, гудеть, а некоторые сорванцы даже пробовали освистать «лже-Маршака».
И как я ни пытался увлечь ребят своими смешными, как мне казалось, историями, этого сделать не удалось…
Вечером того же дня я позвонил секретарше Самуила Яковлевича, справился о его здоровье. Узнав, что ему лучше, я попросил передать Самуилу Яковлевичу, что в следующий раз охотно выполню любую его просьбу кроме одной, никогда не буду замещать Маршака.
Как-то раз в подмосковном писательском санатории одновременно отдыхали Корней Чуковский и Самуил Маршак. Вслед за ними туда приехала и Агния Барто. Жили все они на одном этаже, который убирала молоденькая девушка, приехавшая в Москву из глухой провинции. Однажды уборщица спросила у Барто:
– Вы тоже писательница? И тоже в зоопарке подрабатываете?
После распросов выяснилось, что Маршак рассказал простодушной провинциалке, что у писателей заработок непостоянный, и что когда им приходится туго, они работают в зоопарке и изображают там зверей. Маршак надевает шкуру льва, а Чуковский («тот длинный из 101‑й комнаты») – костюм жирафа.
– А платят им неплохо, – добавила девушка. – За льва – 300 рублей, а за жирафа – 250!
Барто пересказала историю Чуковскому, с которым дружила, и они вместе посмеялись над тем, что шутка нашла доверчивого слушателя. А потом Чуковский внезапно погрустнел и сказал:
– Вот всю жизнь так: ему – 300, мне – 250…
Самуил Маршак обладал тонким чувством юмора. В середине 1930‑х годов проходило празднование тысячелетнего юбилея персидского поэта Фирдоуси, советские газеты много писали о нём, имя было постоянно на слуху. Литературный критик Цецилия Кин и Маршак ехали в Ленинград из Москвы, у них были билеты на обычный поезд, но Самуил Яковлевич хотел попасть на «Стрелу». Маршак разыскал вокзальное начальство, сказал, что он племянник Фирдоуси, а рядом с ним внучка великого поэта – Машенька Фирдоуси. Начальник не сообразил, что юбилей поэта был тысячелетним, и без лишних разговоров поменял билеты его «родственникам».
Когда Маршак уже не мог сам выступать с докладами, их читал Лев Кассиль. Злые языки стали называть Кассиля «громкоговорителем Маршака». Когда Кассиль рассказал об этом, Самуил Яковлевич предложил:
– А ты скажи им, дуракам, что поступаешь как король, которому для тронной речи в парламенте текст всегда пишет премьер-министр.
Педагогу Августе Викторовой Маршак говорил:
– Августа, я очень хочу сочинить про тебя стихотворение. Только для тебя нет рифмы – получается одна «капуста».
В начале войны из Москвы были высланы все граждане немецкого происхождения, но Маршаку удалось совершить невозможное, и, когда он проводил в эвакуацию жену и сына, при нём осталась его секретарь, старенькая рижская немка Розалия Ивановна. Маршак не был бы Маршаком, если бы перестал шутить. И вот каждый вечер, когда объявляли воздушную тревогу, он стучал к ней в дверь и провозглашал:
– Розалия Ивановна! Ваши прилетели!
Портному, который дорого брал за пошив, Маршак написал:
Министру, который заставил долго ждать в приёмной, Маршак посвятил две строки:
Писательнице Раисе Васильевой, с которой однажды допоздна засиделись над рукописью «Фабричные заводские», Маршак сочинил расписку:
