К. Симонов отнюдь не новобранец в литературе, а достаточно пожилой и опытный боец. Написал он тоже достаточно много и во всех жанрах, которые свойственны литературе. Но когда я перечитываю его произведения, меня не покидает ощущение того, что писал он, стремясь к одному – лишь бы вытянуть на четверку, а то и на тройку с плюсом. А ведь он, бесспорно, талантливый писатель, и его нежелание (о неумении тут не может быть и речи) отдать произведению всего себя, целиком, заставляет тревожно задумываться. Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? Разве только скорописи да совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования. Для большого писателя этих способностей, прямо скажу, маловато. Особую тревогу вызывает его последняя книга: с виду все гладко, все на месте, а дочитаешь до конца – и создается такое впечатление, как будто тебя, голодного, пригласили на званый обед и угостили тюрей, и то не досыта. И досадно тебе, и голодно, и в душе проклинаешь скрягу хозяина.
Не первый год пишет т. Симонов. Пора уже ему оглянуться на пройденный им писательский путь и подумать о том, что наступит час, когда найдется некий мудрец и зрячий мальчик, который, указывая на т. Симонова, скажет: «А король-то голый!» Неохота нам, Константин Михайлович, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее поплотнее, да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было!
По старой дружбе не могу не помянуть здесь И.Г. Эренбурга. Не подумайте, что я снова собираюсь спорить по творческим вопросам, упаси бог! Хорошо спорить с тем, кто яростно обороняется, а он на малейшее критическое замечание обижается и заявляет, что ему после критики не хочется писать. Что же это за спор, когда чуть тронешь противника, а он уже ссылается на возраст и будит к себе жалость? Нет, у нас лежачего не бьют. Пусть лучше Эренбург пишет… Он делает большое и нужное дело, активно участвуя в нашей общей борьбе за мир. Но ведь критикуем мы его не как борца за мир, а как писателя, а это – наше право. Вот, в частности, он обиделся на Симонова за его статью об «Оттепели». Зря обиделся, потому что, не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути, спас Эренбурга от резкой критики. И все-таки Эренбург обижается. Объяснить это можно, пожалуй, только той «обостренной чувствительностью», которой Эренбург наделил всех писателей в своей недавней речи на съезде.
Но нам особенно беспокоиться по поводу перепалки между Эренбургом и Симоновым не стоит. Они как-нибудь помирятся.
Единственный вопрос хотелось бы мне задать т. Эренбургу. В своем выступлении он сказал: «Если я смогу еще написать новую книгу, то постараюсь, чтобы она была шагом вперед от моей последней книги» – то есть от «Оттепели». По сравнению с «Бурей» и «Девятым валом» «Оттепель», бесспорно, представляет шаг назад. Теперь Эренбург обещает сделать шаг вперед. Не знаю, как эти танцевальные па называются на другом языке, а на русском это звучит: «топтание на месте». Мало же утешительного вы нам наобещали, уважаемый Илья Григорьевич!
О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».
А ведь на таких благородных собраниях было принято рассуждать патетично и серьезно!
Приведем некоторые шутки Шолохова, сказанные мимоходом:
О Сталине: «Был культ личности, но ведь и личность была!»
О Брежневе, когда столкнулся с его недомыслием в сфере культуры: «Зато он охотник хороший…»
«Пришли ко мне шесть баб из станицы Слащёвская. Сыновей осудили за кражу… с десяток арбузов. Так я написал прокурору, что я тоже любил воровать арбузы – такие слаще своих».
«Неужто на Ангарской гидроэлектростанции будет действовать рыбоприёмник, куда зайдёт только рыбина с высшим политехническим образованием?!»
О писателях-конъюнктурщиках: «Новая домна – новая книга!»
Обнародует записку на читательской конференции: «Как вы относитесь к образу Лушки? Мой учитель по литературе говорит, что Лушку из «Поднятой целины» надо принимать с отвращением. А мне нравится».
– Мне тоже, – ответил автор.
Выслушал от какого-то кинорежиссёра в Голливуде: «Знаете, я читал отрывки из ваших произведений…» Ответил: «Когда ваши фильмы появятся у нас, тоже посмотрю отрывки из них».
«Как же всё отдавать? А самому что? Без штанов ходить?» – так ответил он на вопрос: «Правда ли, что все гонорары жертвуете на нужды района?» Видно, вспомнилось, что Шолохов и Сталинскую, и Ленинскую премии передал на общее благо: одну – в Фонд Обороны, а вторую – на строительство школы.
«Когда легко пишется, это подозрительно».
«У нас сейчас немало «великих путешественников в пределах Садового кольца», – высказался он о писателях, которые пренебрегали возможностями шире и глубже знакомиться с жизнью страны.
