«Дополнение» к портрету было сделано без ведома графа. Когда Толстой увидел готовое полотно, он обомлел – уж не карикатура ли это на него? Но еще раз посмотрев на аппетитный натюрморт, хлопнул Кончаловского по плечу и сказал: «Это здорово! Это, это… Поедем обедать!»
Об этом великом жизнелюбе в книге о юморе хочется рассказать особо… Тем более, что в 2014 году мы отметили юбилей автора «Хождений по мукам».
Иван Бунин в своих мемуарах назвал его третьим Толстым. Что ж, Алексей Николаевич действительно в чем-то наследовал и Алексею Константиновичу, и Льву Николаевичу, однако нисколько не подражал ни тому, ни другому. В ХХ веке в России было немало крупных, даже великих писателей, но самым читаемым в стране был именно он, Третий Толстой.
Детство будущего литератора не было безоблачным. Отец прослыл человеком необузданным, классическим кутилой. Мать, урожденная Тургенева, вскоре после рождения сына навсегда рассталась с Николаем Толстым и стала спутницей жизни мелкопоместного самарского дворянина. Когда Алексею стукнуло 17 лет, суд установил, что юноша – все-таки сиятельный граф и сын уездного предводителя дворянства. Русскую усадебную жизнь он знал досконально и не отделял себя от многих поколений предков – воинов, чудаков, задир. Алексей Толстой и в литературу пришел как дворянский бытописатель. Впрочем, сначала ему пришлось поступить в петербургский Технологический институт, который он так и не окончил, полностью посвятив себя писательству.
Атмосфера Серебряного века с ее гниловатым духом декадентства ему претила, что, однако, не помешало найти собственную нишу в творческой среде. Толстой умел становиться необходимым для самой широкой аудитории. В Малом театре поставили его пьесу «Насильники», а незадолго до этого, в 1912 году, вышел в свет роман «Хромой барин», с которым автор довольно уверенно шагнул в большую русскую литературу. Помимо знания господского быта и умения создавать панораму из классических «тургеневских» сюжетов в этом произведении явлено главное – прекрасный литературный язык, удивительно пластичный, подходящий и для лирической прозы, и для добротного детектива. Да, Толстой нашел себя на стыке двух культур – высокой и массовой, и именно такого писателя нашей литературе недоставало. Он и в дальнейшем будет смело брать от разных литераторов то, что ему впору, понимая, что его талант все переплавит, и только завистники станут обвинять Алексея Николаевича во вторичности и плагиате.
Когда началась Великая война, переименованная позже в Первую мировую, тянуть солдатскую лямку из-за болезни глаз он не мог, но и отсиживаться вдали от фронта не собирался. Стал военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», честно служил армии и Отечеству своим пером. Разумеется, выступал за войну до победного конца. Во время поездок в воинские части узнал и полюбил русского солдата, и это стало переломным в творческой жизни Толстого, слывшего доселе последним бытописателем русского дворянства, и только.
«Я увидел русский народ», – говорил он, побывав на фронте. «Мы стали крепким, решительным, чистым народом. Словно над всей Россией… пролетел трагический дух – дух понимания, спокойствия и роковых, мирового смысла задач», – писал в одной из статей того времени. События 1917 года этот военкор отождествлял с предательством (как и его герой из «Хождения по мукам», фронтовой офицер Вадим Рощин). Алексей Толстой помнил, как на улицах Варшавы русским солдатам бросали цветы… Смириться с бесславным выходом из войны, а чуть позже – с напоминавшим капитуляцию Брестским миром оказалось невмоготу.
В 1919 году он оказался в Константинополе. После жил во Франции и Германии, писал о трагедии все еще полыхавшей на Родине братоубийственной войны – это были первые наброски «Хождения…».
В эмиграции писатель ощутил «собачью тоску». Жить вне России бывший самарский дворянин просто не мог. Не укореняясь на чужбине, сначала пережидал военный коммунизм, затем – Гражданскую, а уж после начал готовиться к возвращению. Замышлял новые книги, поругивал эмиграцию. В 1922 году, переехав в Берлин, стал демонстрировать лояльность по отношению к большевикам, контактировал с Максимом Горьким, коего за границей считали полпредом «совдепии» в Европе. На скорый отъезд Толстого в Москву русское зарубежье отреагировало с обидой и даже яростью: «Скатертью вам дорога – но зачем же для своего верноподданничества вы сочли необходимым плюнуть в сторону подлинно голодающей, подлинно несчастной полумиллионной эмиграции, из которой 90 % перебивается с хлеба на квас, а 40 % – изможденных, туберкулезных и прочих тяжело недужных». Отныне в тех кругах к нему относились подчеркнуто неприязненно, хотя даже Бунин спустя годы признает, что «Петр Первый» – роман первоклассный.
