С Дымшицем они пошли к нему в домик, делясь вестями о войне, которая уже во всю полыхала в Европе. Каждому было ясно, что рано или поздно она достигнет и нашей страны.
Когда это случилось, Евгений Львович в начале июля 1941 года сам пришел в военкомат на предмет «неполучения» им повестки.
Поскольку он страдал припадками так называемой «солнечной экземы», то лоб его был забинтован, как у раненого.
В военкомате ему предложили расписаться в какой-то ведомости. А у него, как известно, дрожали руки. Поэтому одной рукой он взял другую за кисть и стал медленно выводить свою подпись. На это ушло несколько минут.
Писарь не выдержал:
– И куда вы, папаша, собрались? Управимся с фрицами и без инвалидов.
Евгений Львович ответил: Я не инвалид. Это когда я пишу, у меня руки дрожат, а когда стреляю – никогда!
А потом Александр Львович встретил Шварца на Невском проспекте. На вопрос, что он намерен делать, тот с грустью в голосе ответил:
– Какие наши дела?.. Пишу. Вот пьесу дам театру. Сейчас нужна публицистика, сатира. Потом дежурства, разные мелочи.
Оказалось, что он часами дежурил на крыше писательского дома на канале имени Грибоедова и своими дрожащими руками гасил вражеские зажигалки.
– Читая много лет спустя, его лучшую пьесу «Дракон», – завершил свои воспоминания Александр Львович, – я подумал, что в рыцаре Ланцелоте жила душа самого Шварца. Это сам Шварц говорил о фашизме: «Я вызову на бой Дракона!..»
Критик и литературовед Зиновий Самойлович Паперный вспомнил однажды в разговоре об Эммануиле Казакевиче, авторе прекрасной повести «Звезда» и рассказа «Двое в степи», как тот с охотой принял предложение подготовить к изданию альманах «Литературная Москва». Собранные для альманаха рукописи были довольно-таки острыми по содержанию и могли принести составителю и редактору немало неприятных моментов в отношениях с цензурой.
– Мы ему настоятельно советовали отказаться от затеи, потому как альманах, даже если он и выйдет в свет, вызовет жестокую критику партийных товарищей. А ему лично могли грозить всякие неприятности.
Выслушав совет, Эммануил Генрихович сказал:
– Житель одного небольшого городка решил сбрить себе бороду. По сему случаю он пошел к учителю, дабы посоветоваться с ним.
Когда человек пришел в дом к учителю, тот брил себе бороду. В ответ на вопрос, что привело к нему гостя, тот поведал ему о своем решении и просил подсказать, стоит ли ему сбривать бороду.
– Ни в коем случае, – ответил учитель, добривая щеку.
– Учитель, – тихо молвил человек, – но вы же сами…
– Да, я сам. Но заметьте, сам и никого об этом даже не спрашивал.
Поэт, драматург, журналист Анатолий Владимирович Софронов долгие годы возглавлял журнал «Огонек». Был человеком популярным, близким к власти, много путешествовал. Не слишком одобрял шаткие преобразования Никиты Хрущева. Надо сказать, что Софронов был мужчиной упитанным, статным. И вот осенью 1964 года Хрущева сняли со всех должностей. Софронов, выпятив внушительный живот, вскоре после этого выступал на большом писательском собрании. Он громко, яростно произнес:
– Ну что, товарищи, долго в цепях нас держали?
И, после театральной паузы, похлопывая себя по животу:
– Ну, я же не могу сказать, что долго нас голод морил…
Шестого июля 1928 года Алексей Максимович Горький, вернувшийся в СССР отправился в поездку по стране, чтобы воочию убедиться в переменах, происшедших на родной земле. Его путь пролегал через Курск, Харьков, Запорожье, Крым, Ростов-на-Дону, Казань, Нижний Новгород и многие другие города.
После возвращения в Москву жаловался близким:
– В каждом городе, на каждом вокзале как будто одни и те же люди и говорят как будто одно и тоже, и теми же словами. На одной из таких встреч баба в красной косынке заявила: «Товарищи! Перед вами пролетарский поэт Демьян Бедный!» Но тут кто-то крикнул ей в ответ: «Дура! Бедный – толстый, а Горький – тонкий».
И улыбнувшись, Горький добавил:
– Знают, черти полосатые, литературу. Знают…
Зиновий Паперный рассказал, как однажды в Переделкино он случайно встретился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Увидев Паперного, выходившего из калитки Дома творчества, Корней Иванович воскликнул:
– Зиновий Самойлович, как я рад, что встретил вас! Вы даже представить себе не можете!
– А в чем дело-то, Корней Иванович?
– Ну как же. Вы же знаете нашего знаменитого философа Асмуса? Вот и чудесно. Так вот Валентин Фердинандович буквально не дает мне проходу: познакомь да познакомь меня с Паперным.
– Чем же я ему так приглянулся? – удивился Зиновий Самойлович.
– А вот это вы выясните при встрече с ним самим.
Они пошли на дачу к Асмусу.
В доме царила тишина: Валентин Фердинандович работал. И все домашние соблюдали «режим благоприятствия» труду ученого. Даже дети – внуки Валентина Фердинандовича – и те говорили шепотом.
– А вы кричать умеете? – спросил у ребятишек Корней Иванович.
– Умеем.
– А ну-ка покажите, как у вас получается?
Ребята еле-еле что-то пробормотали или промычали.
