Он упорно отказывал Льву Владимировичу в праве называть себя одесситом, поскольку тот всего три школьных года прожил в Одессе.
– Не правда ли, странный это город? – продолжал Олеша. – Поезд сюда почему-то приходит в четыре тридцать утра. Зверски тянет в сон. Ни трамваев, ни такси. Кое-как доберешься до гостиницы «Лондонская».
Горит всего одна лампочка.
За конторкой старик-портье, с которым мы давно знакомы. Но он делает вид, что меня не знает.
Говорю ему:
– Номер с ванной.
Он спрашивает:
– Броня есть?
– Брони нет. Какая еще броня?
– А раз брони нет и номера нет. Что мы будем с вами устраивать оперу?
– Да у вас, – настаивает Олеша, – половина номеров пустует. Вон ключи на доске.
– А, может быть, гости ушли на прогулку.
– Это в пять утра? В феврале?
Портье не сдается:
– Вы их учить будете?!.. Ну, хорошо. Нате вам ключ, товарищ Олеша. Вы надолго? Или как в прошлом году?
– Давайте ключ. Какого черта вы со мной резонились?
Портье со вздохом:
– Боже мой! Надо же понимать. Пять утра. Скука. Хочется поговорить с человеком…
– Вот что такое Одесса…
Юрий Карлович замолкает и потом спрашивает:
– Разве подобное вы встретите в Москве или в Ленинграде? И сам же отвечает:
– Ни за что…
Писательница и переводчица Татьяна Львовна Щепкина-Куперник вспоминала, что учась в киевской гимназии, очень любила слушать, как люди нецензурно выражают свои мысли и чувства.
Об этом узнал ее знакомый корнет, ухаживавший за юной гимназисткой. Однажды, гуляя, он сказал:
– Танечка! Вы знаете, есть на пристани один грузчик. Он так великолепно изъясняется бранными словами, что невозможно его не заслушаться. У него это выходит поэтически вдохновенно. Не хотите ли послушать?
Татьяна Львовна охотно согласилась.
И вот они спустились к пристани на Днепре.
Корнет отыскал среди обедающих рабочих «поэта», попросил его подойти к барышне и протянув ему целковый, сказал:
– Слушай, голубчик. Вот барышня желает удостовериться, как прекрасно ты умеешь выражаться. Покажи-ка, пожалуйста, на что ты способен.
Мужик почесал затылок. Повертел в руке целковый. Вновь почесал затылок. И, возвращая деньги корнету, сказал:
– Извините, барин. За деньги ругаться не могу…
Запомнился один рассказ Льва Абрамовича Кассиля о Маяковском. Речь велась о воспитании литературного вкуса, какой старался привить своему юному другу Владимир Владимирович.
Как-то Маяковский услышал чтение Кассиля вслух. Тот читал «Контрабандистов» Эдуарда Багрицкого. Читал с вдохновением, потому что стихи этого поэта ему очень нравились. Помните: «Ай, Черное море – вор на воре…»
Кассиль читал:
Вот так бы и мне В налетающей тьме Усы раздувать на корме, Да видеть звезду Над бугшпритом{1} склоненным, Да голос ломать Черноморским жаргоном, Да слушать сквозь ветер, Холодный и горький Мотора дозорного Скороговорки!..
– Нравится? – спросил Владимир Владимирович. – Очень, – ответил я.
– Гимназист, – небрежно вымолвил Маяковский. И уже с пафосом: – Боже мой! Какой же вы еще гимназист, Кассильчик!
– Это почему же гимназист? – обиделся я. – Разве только гимназистам нравится Багрицкий?
– Да поймите же… – Маяковский говорит уже спокойно. – Гимназистам всегда нравились всякие эти флибустьеры, кондотьеры, вся эта завозная романтика на фейерверочном пшике. А между тем все это уже до одури описано. И немного даже лучше, как, например, у Гумилева. Что же выходит? Не свое это все у поэта. Не свой дом, не своя мебель, а какая-то взятая напрокат. Неинтересно все. И зря вам это все нравится. Словом, стихи для гимназистов…
И тут же цитирует:
Вот так бы и мне В налетающей тьме Усы раздувать, Развалясь на корме…
– Это так сказать, мечта поэта, – иронично произносит Маяковский и читает дальше:
Иль правильней, может, Сжимая наган, За вором следить, Уходящим в туман…
– Ну, как? Недурненькое сочиненьице для советского поэта: даже не знает, с кем ему быть, с контрабандистами на шаланде или с пограничниками на дозорном катере. И вы верите ему? Думаете, что Багрицкому не ясно, с кем ему быть? У него же друзья чекисты! Это у него поза от «ХЛАМа». Было у них на «Юго-западе» такое заведение, вроде балагана или театрика: Художники, Литераторы, Артисты, Музыканты – ХЛАМ. Вот этот «хлам» он никак не может вымести из своих стихов. Интересничает! А ведь очень талантлив! Может же писать! Помните, как у него здорово в «Думе про Опанаса»?!
И он с ощущением серьезности прочитал:
Жеребец поднимет ногу, Опустит другую, Будто пробует дорогу, Дорогу степную.
– Это то, что гимназистам не нравится, – сказал Владимир Владимирович, – а вам пусть нравится именно этот Багрицкий…
Выступая на I Всесоюзном съезде советских писателей 21 августа 1934 года, Илья Григорьевич Эренбург, в частности, говорил: «Нельзя подходить к работе писателя с меркой строительных темпов. Я вовсе не о себе хлопочу. Я лично плодовит, как крольчиха, но я отстаиваю право слонихи быть беременной дольше, нежели крольчиха.
