Когда я слышу разговоры – почему Бабель пишет так мало, почему Олеша не написал в течение стольких-то лет нового романа, почему нет новой книги Пастернака и т. д., – когда я слышу это, я чувствую, что не все у нас понимают существо художественной работы. Есть писатели, которые видят медленно, есть другие, которые пишут медленно. Это не достоинство и не порок – это свойство, и нелепо трактовать таких писателей как лодырей или как художников, уже опустошенных».
В справедливости слов Ильи Оренбурга убеждает диалог, который произошел однажды между молодым преуспевающим беллетристом и Юрием Карловичем Олешей.
– Мало вы пишете, Юрий Карлович, – сказал плодовитый молодой литератор Олеше. – Все, что вы написали, я могу прочитать за одну ночь.
Олеша тут же отпарировал:
– А я за одну ночь могу написать все, что вы написали…
Мастер устных рассказов Ираклий Лаурсабович Андронников не раз воспроизводил эпизод своей поездки в составе туристской группы писателей в Италию в 1962 году на конгресс Европейского сообщества писателей.
Запомнилась ему эта поездка прежде всего потому, что именно во время ее ему по-настоящему раскрылся Эммануил Генрихович Казакевич, который не только прекрасно ориентировался на незнакомой местности как бывший фронтовой разведчик, но и как душа компании, выдумщик и шутник.
Дабы развлечь товарищей во время продолжительной поездки на автобусе из Флоренции в Рим, он предложил игру в слова.
Суть игры заключалась в том, что каждый должен назвать такое слово, из которого можно было бы составить имя и фамилию. Например, Веневитинов: Веня Витинов, пеницилин – Пеня Целин и так далее.
Все дружно загорелись идеей.
Стали поочередно предлагать свои варианты подобных имен и фамилий. И только у Ираклия Лаурсабовича ничего не получалось.
К нему подошел Казакевич и заговорщицки спросил:
– Неужто, так ничего и не придумали? А я вас считал умным человеком. Позор!
– Конечно, – это была его шутка, – признавался Ираклий Лаурсабович. – И тем не менее мне было очень неловко.
– Ну хотите я поделюсь с вами своим словом… Вы выдадите за свое… Скажем, велосипед – Василиса Пед…
В Риме они остановились в одном номере. Андронников предложил Казакевичу прогуляться по ночному городу. Сказавшись усталым, Эммануил Генрихович остался в гостинице. По городу пошли гулять втроем – Сергей Антонов, Даниил Гранин и Андронников. Бродили часа три. Долго стояли у знаменитого Колизея…
Когда Андронников вернулся в гостиницу, он тихо, чтобы не разбудить соседа, открыл дверь в номер и так же тихо прикрыл ее.
И тут услышал четкий вопрос:
– Чего это вы так долго?
Андронников объяснил, с какими чувствами они оглядывали ночной Рим и посетовал, что Эммануила Генриховича не было с ними.
– Вам кто-нибудь встретился по дороге? – неожиданно спросил Казакевич.
– Да, – ответил Андронников.
– И кто же?
– Коля Зеев.
Казакевич открыл глаза и поднявшись спросил:
– Сами придумали?
– Конечно. Кто же еще?!
– Я проверю, – предупредил Казакевич.
Потом спросил:
– Он был один?
Андронников ответил:
– Нет. С ним была целая рота Зеев.
Казакевич выдохнул и упал навзничь:
– Вы не можете представить себе, как я рад за вас! Я ведь просто страдал оттого, что вы в нашей игре оказались такой бездарностью!..
Поэты Владимир Фирсов и Геннадий Серебряков, бывшие в ту пору членами редколлегии журнала «Молодая гвардия», отправились к секретарю ЦК ВЛКСМ для «лакировки» того раздела в докладе первого секретаря на комсомольском пленуме, который посвящен был проблемам литературы и искусства.
Они работали с утра до двух часов дня.
Глянув на часы, секретарь ЦК Матвеев заметил:
– А сейчас пообедаем…
Ребята приободрились.
Но оказались глубоко разочарованными, когда услышали из уст у Леонида Ивановича:
– И встретимся у меня ровно в три…
– Ну надо же, жмот какой, – возмущенно говорил Фирсов, спускаясь с Серебряковым в лифте на первый этаж, где находился буфет. – Мы ему столько налудили, а он даже бутылки пива не поставил.
Они взяли какие-то салатики, сосиски с горошком, по чашке кофе.
– Я еще дайте нам бутылочку коньяка, – сказал Фирсов.
За столиком он разлил коньяк по стаканам, шпили, закусили.
После перекура поднялись на секретарский этаж.
– Наш умелец пришел? – спросил Фирсов у дежурного.
– Не понял.
– Матвеев вернулся с обеда?
– Да, Леонид Иванович у себя.
Ровно в три поэты вошли в кабинет.
Все уселись за стол, чтобы продолжить «лакировку» доклада.
Неожиданно Фирсов обратил внимание, что Матвеев вроде бы принюхивается к нему.
Он откинулся на спинку стула и заметил:
– А чего вы принюхиваетесь, Леонид Иванович?! Вчерашнее…
