17 июля по призыву клуба кордельеров многие тысячи парижан, главным образом рабочие и ремесленники, собрались на Марсовом поле, чтобы поставить свои подписи под петицией, требовавшей низложения короля и предания его суду. Против мирной народной демонстрации была двинута национальная гвардия под командованием Лафайета. Неожиданно для всех солдаты открыла огонь. Несколько сот раненых и много убитых осталось на Марсовом поле.
Расстрел 17 июля 1791 года означал открытый переход крупной монархической буржуазии на контрреволюционные позиции. Среди республиканцев начался раскол, и реакция снова почувствовала свою силу. И особенно она торжествовала в армии, где основную массу офицерства составляли роялисты, и неизбежные в подобной ситуации стычки для многих сторонников революции закончились трагически.
Как и многие другие воинские части, Четвертый Гренобльский полк напоминал собою в эти дни пороховой погреб. И он взорвался в тот самый день, когда де Римо пригласил Буонапарте и де Мазиса отужинать вместе с ним в «Трех голубях».
На их беду, там уже сидело несколько офицеров их полка во главе с де Солеем, который давно искал удобный случай расчитаться с Буонапарте за присягу. И как только он увидел ненавистного поручика, по его лицу пробежала дьявольская усмешка.
— Господа, — громко произнес он, поднимаясь со своего стула, — находиться в подобном обществе, значит, не уважать себя! Поэтому я предлагаю очистить помещение!
В кафе воцарилась мертвая тишина. Многим был известен неукротимый нрав Буонапарте, и никто не сомневался в том, что он поднимет брошенную ему перчатку. И он поднял ее, завлепив де Солею звонкую пощечину.
Разъяренный поручик выхватил шпагу, и Буонапарте с огромным трудом удалось увернуться от просвистевшего в нескольких сантиметрах от его груди смертоносного клинка. В следующее мгновенье обнажили клинки остальные офицеры, и в кафе, к ужасу его владельца, началось самое настоящее побоище.
Преимущество было на стороне роялистов, которых имели на два клинка больше. Конечно, это было против всех правил, но ослепленным ненавистью к своим врагам аристократам было не до кодекса чести. И де Мазису, и де Римо приходилось нелегко, поскольку каждый из них дрался сразу с двумя противниками.
Но и Буонапарте было не легче. Де Солей считался одним из лучших фехтовальщиков Франции, и у его противника не было ни единого шанса остаться в живых. И если на дуэли в Корте ему несказанно повезло, то теперь ни о каком везении не могло быть и речи.
Не приходилось расчитывать и на некогда придавашую ему силу в бою с д`Илетом ненависть. Ему противостоял великий мастер, и все решало мастерство.
Однако Буонапарте не собирался отдавать себя на заклание мастеру фехтования и, к несказанному удивлению капитана, раз за разом отражал его молниеносные выпады.
Де Солей начал спешить и допускать ошибки, чем сразу же нарушил стройность поединка. И понять его было можно. Слишком велика была его ненависть ко всем этим мерзавцам, которые посмели замахнуться на заведенный раз и навсегда, как ему казалось, уклад жизни, и он горел страстным желанием поставить всю эту шваль на ее законное место!
В одной из атак де Солей сильно ударил Наполеоне по ключице, и тот выронил шпагу. Но в тот самый момент, когда де Солей собирался поставить последнюю точку в затянувшемся, на его взгляд, поединке, на помощь приятелю поспешил де Римо. И все же Наполоене не был бы самим собой, если бы неимоверным усилием воли не поднял бы шпагу и не попытался продолжить бой.
— Оставь, Наполи! — умоляюще взглянул на него де Римо. — У нас с капитаном старые счеты! Прошу тебя!
Сильно побледневший Буонапарте кивнул. Впрочем, ничего другого ему и не оставалось. Правая рука налилась свинцом, малейшее движение доставляло ему нестерпимую боль, и даже при всем желании он не смог помочь приятелю.
Против своей воли превратившись в зрителя, он с хмурым видом принялся наблюдать за тем красочным зрелищем, каким являлся поединок двух блестящих мастеров фехтования.
Римо был прав: у них были старые счеты. На последних полковых соревнованиях он в неимоверно упорном бою вырвал победу у своего извечного противника, и привыкший первенстовать де Солей поклялся при первом же удобном случае вернуть себе звание лучшего фехтовальщика.
Такой случай ему представился, а то, что призом в их поединке была сама жизнь, только придавала ему допольнительную остроту. И любой знаток фехтования выдохся бы уже через несколько минут. Молниеносные атаки сменялись блестящей защитой, и смертельные выпады со страшной силой пробивали пустоту.
Увлеченный одновременно страшным и завораживающим зрелищем Наполеоне с восхищением следил за этим шедевром фехтовального искусства.
Ожесточенная схватка продолжалась минут десять, и в конце концов Римо удалось провести молниеносную комбинацию. Однако де Солею каким-то чудом парировал удар, и шпага пробила ему только кожу на ребрах.
