Да, столь желанного им единства нации не было, но Паоли был еще очень силен, что и блестяще доказал в июне 1791 года. Чуть раньше отец нации высказался за государственное духовенство, поскольку стремился к большей независимости клира от Рима.
Однако благочестивое население Бастии придерживалось других взглядов. Возбужденные монахами и священниками старого режима верующие восстали против постановления, превращавшего священников в государственных чиновников.
С криками и воплями, надев на себя вериги в знак покаяния за позор, причиненный церкви, они заполнили улицы города, разрушили дом нового епископа и угрожали отомстить членам директории департамента, если они не станут на их сторону.
Народ требовал отправки делегации в Париж и восстановления прежнего культа. Напряжение достигло своего апоегя, и члены директории не без основания опасались за свою жизнь. Несколько бунтовщиков проникли в цитадель, захватили генерал-синдика Арену, его секретарей и отвезли их на корабль, который вместе с ними отправился в Париж.
Но особенно отличились в этом восстании женщины под предводительством некоей Флоры Оливы. Точно дикие фурии, ворвались они сначала в епископский замок, а затем и в ложу свободных каменщиков и сожгли все попавшиеся им под руку документы.
В это время Паоли находился в Аяччо. Когда до него дошли известия о бунте, он поспешил в Бастию во главе шести тысяч национальных гвардейцев. Жители этого города были всегда ему несимпатичны, поскольку дольше других хранили приверженность к Генуе и первыми продались Франции. И он намеревался не только наказать бастианцев, но подать устрашающий пример.
Старый вождь арестовал зачинщиков и заставил Бастию кормить войско в течение целого месяца. Затем он послал в Париж письмо, в котором требовал во избежание беспорядков перенести центр правления в Корте.
Что же касается мятежной Бастии, то она была объявлена «восставшей против закона» и всем жителям под угрозой смертной казни было приказано сдать оружие. И все было сделано так, как пожелал отец корсиканской нации. Он господствовал над нею настолько, что одного его слова было достаточно для водворения порядка. Все постановления парижского Национального собрания не могли сделать и половины того, что мог сделать он.
Однако введение новой Конституции и поспешное преобразование всех государственных учреждений вызвало на острове такой же хаос, как и на континенте. На Корсике царила полнейшая анархия. Никто не хотел повиноваться, все хотели повелевать. Могучее влияние Паоли с каждым днем становилось все слабее.
Почти все французские чиновники покинули Корсику, чтобы уступить место любимцам и родным Паоли. Понятно, что подобная политика не могла нравиться всем, и у Паоли появилось множество могущественных врагов. Старый вождь попытался пустить в ход до сих пор никогда не проигрывавшую карту патриотизма, но все было напрасно, и он пережил горькое разочарование, поняв, что его соотечественники развращены двадцатилетним рабством.
Число недовольных Паоли корсиканцев росло, и самым опасным из них был Бартоломео Арена. Позже он станет депутатом в Париже и сделает все возможное, чтобы ослабить влияние вождя на жителей острова. Когда паолисты узнают об этом, они подожгут дом Арены на Корсике и опустошат все его владения. Паоли чувствовал, как постепенно почва уходит у него из-под ног и очень надеялся на войну, в которой он сумеет показать корсиканцам, что он для них значит.
Таково было положение Паоли, когда в сентябре 1791 года Буонапарте вернулся на родину. Поражение брата огорчило его, но сдаваться он не собирался, посольку теперь на первый план выступала его собственная карьера.
Для начала ему следовало стать начальником батальона национальной гвардии Аяччо. Сделать это оказалось не так-то просто. Солдаты сами выбирали себе начальника, и всякий, кто обладал, благодаря богатству или своей популярности каким-либо влиянием, выставлял свою кандидатуру.
Как и на любых выборах, больше шансов занять столь важный по тем временам пост было у богатых. У Буонапарте были кое-какие деньги, но куда ему было до тех же Перальди и Перетти!
Да и особой влиятельностью с некоторых пор он не пользовался. Он мог бросить на чашу весов лишь свою самоуверенность, свое честолюбие, свою непоколебимую силу воли, свою отвагу и главным образом свое счастье.
Жадничать он не стал, и, к великой досаде Летиции, их дом стал напоминать гостиницу, с утра до вечера распахнутыми настежь дверьми и лившимся рекой вином. Деньги уходили как вода сквозь песок, и Летиция стала избегать Феша, который каждый раз многозначительно ухмылялся при встрече с сестрой.
Но молодой офицер не обращал на них никакого внимания. Потерпев неудачу с Жозефом, он пытался получить как можно больше сторонников на предстоящих выборах и продолжал тратить деньги на подкуп нужных лиц.
Каждый день видя хмурое лицо матери, он попытался успокоить ее, сказав, что вместе с депутатом Национального собрания Вольнеем занят новым проектом и уже очень скоро они начнут получать прибыль.
