Через четверть часа сардинцы пришли в себя и принялись со всех орудий бить по десанту. Капитан не отходил от раскаленных орудий, но когда ему удалось хоть как-то выравнять положение, он получил удар в спину.
Опасаясь, как бы предавший их корвет не ушел на Корсику без них, человек пятнадцать из его отряда вплавь устремились к «Фоввету».
Не успели они подняться на палубу корвета, как он поднял паруса и, бросив Буонапарте и его людей на произвол судьбы, вышел в открытое море.
Ди Рокка мог быть доволен: он не только провалил экспедицию, но и избавил Паоли от опасного соперника! И он даже не сомневался в том, что отчаянный как сто чертей капитан на этот раз не имел ни единого шанса остаться в живых под ураганным огнем сардинцев.
Но радовался он рано. Даже в этом аду Наполеоне не потерял головы и, когда на батарее почти не осталось беоприпасов, он сказал обреченно смотревшим на него гвардейцам.
— Да, нас предали, но это вовсе не значит, что мы должны сами смириться с уготованной нам участью! Мы должны погрузить пушки и уйти! Согласны?
Артеллиристы молчали. Даже самые смелые из них смотрели на Наполеоне с изумлением, не зная, что отвечать своему отчаянному командиру.
— Что вы молчите? — нетерпеливо спросил тот. — Другого выхода у нас все равно нет! Да, не все из нас снова увидят Корсику, но те, кто спасется, смогут наказать предателей! И только ради одного этого стоит попробовать!
Он все расчитал правильно, месть была у корсиканцев в крови, одно только упоминание о предавших их людях придало им силы, и они ответили дружным согласием.
— Делай, что считаешь нужным, капитан! Мы сумеем за себя постоять! — раздались крики.
Буонапарте приказал расчету двух пушек время от времени отвечать сардинцам и дать им возможность погрузить орудия на фелуки, а затем сам потащил первое орудие к морю. Почти все те, кто помогал ему, были убиты, и тем не менее часа через два ему удалось погрузить пушки и выйти в море.
Сардинцы и не думали преследовать не прошеных гостей. В чем крылась причина такой гуманности? В опьянении одержанной победой, или нежеланием снова оказаться с глазу на глаз с тем самым дьяволом в человеческом облике, который только за одни сутки нанес им большой урон и умудрился уйти под шальным огнем их батарей по неспокойному морю? Кто знает…
Кончено, никакой вины молодого начальника батальона в сардинской неудаче не было. Однако Наполоен никогда не говорил о проваленой людьми Паоли экспежиции в своих беседах с друзьями. И даже на Святой Елене он предпочитал молчать о поражениях своей молодости. Для него военная карьера началась с осады Тулона, во время которой он пожал свои лавры. Да и разве он мог начать свою триумфальную карьеру поражением?
Если сардинцам Буонапарте показался дьяволом, то Паоли был настолько изумлен появлением воскресшего сына своего бывшего секретаря, что вполне мог принять его за приведение. И судя по тому тону, каким это самое приведение во плоти начало беседо, оно явилось к «отцу нации» отнюдь не для обмена любезностями.
— Экспедиция закончилась полным провалом, — с нескрываемой неприязнью глядя на бывшего кумира, словно в пустоту ронял холодные слова молодой офицер, — и то, с какой беспечностью она была проведена, наводит меня на мысль о предательстве. Как начальник национальной батальона гвардии и офицер французской армии, я требую расследования и наказания виновных! И хочу вас предупредить, что я пошлю подробный доклад об этом позоре в Комитет общественного спасения!
Конечно, Буонапарте сказал не все, что думал. Сложно сказать, почему, но он так и не бросил Паоли в лицо обвинение в предательстве и сообщничестве с англичанами. Да и вряд ли они друг друга поняли бы.
Понятия Паоли о свободе очень сильно отличались от тех, что господствовали во Франции и среди профранцузски настроенных корсиканцев. Он хотел утвердить на Корсике ту свободу, которая прокровительствует собственности, и ему не нужна была свобода из-под палки, какую ему навязывала новая Франция.
Да, звучало все это красиво: революция, права, свобода, цивилизация! А в подоплеке лежало желание одной страны подмять под себя другую, только и всего. И он сам с таким же успехом мог обвинить сына своего бывшего секретаря в предательстве. Но не стал. Он был слишком умен, чтобы не понять того, что они с этим капитаном жили в разных измерениях…
При упоминании о самой страшной во Франции организации Паоли невольно поморщился. Он хорошо знал, с какой легкостью этот созданный для руководства обороной страны это исчадие ада расправлось со всеми, на кого только указывала рука якобинцев.
Именно эта грозная организация ввела страшные списки «подозрительных
