— Ты опоздал! Мы уже отправили в Конвент отчет об экспедиции, в котором такие опытные военначальники, как адмирал Тюргэ и полковник Чезаре ди Рокка дали тщательный анализ причин не совсем удачного похода на Сардинию… Если у тебя есть свое собственное мнение, ты можешь высказать его! А теперь, — Паоли устало прикрыл глаза, — иди, я неважно себя чувствую… Желаю всех благ! — вяло махнул он рукой.
Буонапарте резанул старого вождя красноречивым взглядом и все же сдержался. Да и о чем говорить с человеком, который называл откровенное предательство «не совсем удавшимся походом»?
Он сухо кивнул и вышел из кабинета. Это было последнее их свидание, впереди лежала вражда…
Через час капитан Буонапарте отправился на почтовом дилижансе домой. Вместе с ним в Аяячо ехал только что вернувшийся из Парижа чиновник. От него капитан узнал о казни короля и о том, что двор окончательно изменил своему народу и развязал войну.
— 16 января 1793 года Национальный Конвент большинством в 53 голоса приговорил короля к смертной казни, — начал свой рассказ чиновник. — Но прения продолжались еще несколько дней. Наконец 19 января Конвент постановил гильотинировать короля в течение 24 часов…
Он еще долго говорил, и Буонапарте узнал о том, что Людовик, находившийся в заключении в Тампле, попросил допустить к нему аббата Эджворта де Фримонта. Король пригласил священника последовать за ним в кабинет и заговорил о герцоге Орлеанском.
Вскоре разговор между аббатом и смертником был прерван комиссарами, сообщившими королю, что к нему пришла для свидания семья.
В половине девятого в комнату вошла королева с сыном и и сестра короля Елизавета. Они бросились в объятья короля. Несколько минут царило молчание, нарушаемое только рыданиями.
Эта горестная сцена продолжалась час и три четверти, во время которых рыдания принцесс усиливались и продолжались по несколько минут. После того, как родные ушли, король возвратился к аббату в состоянии глубокого потрясения.
В 5 часов утра Клери разбудил Людовика. Камердинер причесывал короля, а Людовик пытался надеть на палец свое обручальное кольцо, которое он прятал в карманных часах. Немного погодя король послал за аббатом. Они снова прошли в кабинет и проговорили около часа. Затем аббат отслужил обедню. Король прослушал Эджворта, стоя коленями на голом полу, после чего принял причастие.
Людовика бил озноб, он с трудом мог согреться. Утренняя заря разгоралась все сильнее. Уже во всех кварталах Парижа раздавался бой барабанов.
Эти звуки были ясно различимы сквозь стены тюремной башни, а вскоре к ним добавились голоса офицеров и лошадиный топот кавалерийской части, вошедшей во двор Тампля.
В восемь часов к королю пожаловали члены муниципалитета. Людовик передал им свое завещание и 125 луидоров, которые просил возвратить одному из кредиторов. Были у него и другие поручения. Вскоре в двери постучали офицеры с приказом собираться.
Среди жуткой тишины карета подъехала к немощеной площади Революции (бывшей площади Людовика XV). Вокруг эшафота было отгорожено большое пространство, которое охраняли пушки, направленные дулами в толпу. Толпа была вооружена.
Один из палачей открыл дверцы экипажа. Людовик вышел из кареты. Ступени эшафота были очень круты, и королю пришлось опереться о плечо священника. Однако, достигнув последней ступени, король оттолкнул плечо Эджворта и твердым шагом прошел всю площадку эшафота.
Все это время раздражающе громко били барабаны. Король не выдержал и крикнул срывающимся голосом:
— Замолчите!
Барабанщики, стоявшие у подножия эшафота, опустили палочки. Палачи подступили к Людовику, чтобы сиять с него одежду, но король, презрительно оттолкнув их, сам снял коричневый камзол, оставшись в белом фланелевом жилете, серых панталонах и белых чулках. Самообладание короля привело было палачей в смущение, но скоро они опомнились и снова окружили Людовика.
— Что вы хотите? — спросил король, отдергивая руки.
— Мы должны вас связать, — сказал главный палач Сансон.
— Связать? Меня? — Людовик гневно прищурился. — Я никогда не соглашусь на это! Делайте, что вам приказано, но не пытайтесь меня связать.
Палачи настаивали на своем, повысив голоса. Казалось, вот-вот и они решатся применить силу.
Ища поддержки, Людовик обернулся к священнику. Эджворт молчал, но поскольку король продолжал вопросительно смотреть на него, аббат проговорил со слезами в голосе:
— В этом новом оскорблении я вижу только сходство вашего величества с Христом.
При этих словах Людовик на мгновение поднял глава к небу.
— Делайте, что хотите, — обратился он к палачам и громко крикнул народу: Я выпью чашу до дна! Французы, — продолжал он, — я умираю невиновным в преступлениях, в которых меня обвиняют, и я говорю вам этого с эшафота, готовясь предстать перед Богом. Я прощаю своих врагов и молю Бога, чтобы Франция…
