Сильная власть, считал он, есть порядок и благоденствие, слабая власть — революция и хаос. Но в то же самое время он никогда не думал о какой-то отвлеченной власти, вроде того самого Верховного существа, которому с недавних пор поколонялся Робеспьер. Власть отождествлялась у него с личностью, сильной, властной и деспотичной.
Он приветствовал революцию, но она была для него лишь средством для создания Нового порядка. Да, он пока еще никого не победил, ничего не написал стоящего и ничем себя не прославил, но в его сознании уже подспудно разворачивались декорации представления, присущего многим властным душам, о единой саморазвертывающейся воле, всеведущей и всеохватной, не знающей никаких преград своим изъявлениям и повелениям.
Понятно, что каждый, кого настигало подобное, рано или поздно начинал отождествлять эту мировую волю с собственной персоной. Но… что толку было думать иговорить об этом? Для начала надо было хоть как-то заявить о себе. Возможно, именно поэтому он и стремился попасть именно туда, где можно было полной мерой заявить о себе.
Думал ли он о том, что его время еще не пришло, но уже на подходе? Вряд ли. Иначе он не завидовал бы Марату и Робеспьеру, которые были только временщиками. Хранила ли его история, оставив в живых после расправы над жирондистами, роялистами и якобинцами? Наверное, хранила…
Но сейчас Буонапарте думал не об истории, он думал о человеке, именем которого начинали пугать детей. Он думал о Робеспьере. И не судить его, а понять пытался сейчас Буонапарте. Чтобы там ни говорили об этом человеке, сейчас именно он определял политику страны, и понять его, означало получить определенный опыт.
Он много слышал об этом адвокате из Арраса. Сдержанный, добродетельный, серьёзный, всегда тщательно одетый, молодой адвокат вызывал почтение у своих сограждан. Он произнёс несколько ярких речей в суде, обличая мракобесие, после чего они были изданы отдельной брошюрой и сделали известным его имя.
Как и многие, Робеспьер был поклонником вольнолюбивых идей философа Жан-Жака Руссо. Он даже побывал у автора «Общественного договора», и философа поразили в молодом студенте не знания, а жёсткий и пронизывающий взгляд.
В 1789 году Робеспьер был избран в своей провинции депутатом в Генеральные штаты от третьего сословия. Здесь, в толпе народных представителей, он был одним из самых незаметных. Однако он был одним из самых деятельных депутатов. Его речи казались длинными и не всегда понятными. Но он был настойчив и не уставал повторять своё.
Как и все остальные депутаты, он никогда не выступал против королевской власти. По его мнению, король должен представлять законы на утверждение Учредительному собранию следующим образом. «Народ, — следовало говорить королю, — вот закон, который я сложил для тебя. Принимаешь ли ты его?»
Понятно, что депутаты смеялись над адвокатиком из Арраса, который преклонялся перед народом. Однако это так и было на самом деле. И если другие деятели революции могли упрекать или осуждать народ, то для Робеспьера это слово было синонимом правоты. Когда летом 1789 году толпа жестоко расправилась с бывшим сановником Фулоном, повесив его на фонаре, он коротко сообщил об этом другу: «Вчера Фулон был казнён по приговору народа».
Мирабо быстро обратил внимание на Максимилиана. «Этот человек, — сказал он о нем, — что-нибудь обязательно сделает. Он верит каждому слову, которое произносит». В 1790 году популярность Робеспьера в народе возрасла. Его прозвали «Неподкупным», и Робеспьер старался оправдать свое новое имя. Он поселился в доме столяра Дюпле, жил подчёркнуто скромно.
Понять деятельность Робеспьера в последующие полтора года — до июня 1792 года, значило понять его отношение к народу. Робеспьер всегда считал, что движение народа священно, его воля — закон, даже если она нарушает старые законы. Поэтому он никогда не отходил, как другие политики, от народного движения, последовательно сметавшего короля, монархию, умеренных республиканцев — жирондистов, а шёл с ним в ногу.
Свержение монархии 10 августа 1792 года он оправдывал тем, что до тех пор «у народа не было законов, а только преступные капризы тиранов, опирающихся на силу… Их преступления заставили народ ещё раз взять осуществление своих прав в свои руки».
В сентябре 1792 года в Париже собрался новоизбранный законодательный орган Франции — Конвент. Робеспьер быстро стал лидером «Горы», якобинского меньшинства в Конвенте. И когда речь зашла о наказании бывшего короля, Робеспьер высказался за смерть.
В своей речи он объяснил, что Конвент не выносит приговор, а только приводит его в исполнение. Приговор вынес народ, когда решил, что Людовик — мятежник.
Его много раз упрекали в заискивании перед народом, но он только повторял: «Вы осмеливаетесь обвинять меня в том, будто я хочу обмануть народ и льстить ему! Как я мог бы это сделать? Ведь я не поклонник, не трибун, не защитник народа, я сам народ!»
